ЖУРНАЛЬНОЕ ОБОЗРѢНІЕ. Шашков Серафим Серафимович

 Аннотация:

Новорожденные - "Гражданин" и "Азиатский Вестник"; живые - "Вестник Европы"; больные - "Заря"; мертвые - "Знание".

ЖУРНАЛЬНОЕ ОБОЗРѢНІЕ.

Новорожденные -- "Гражданинъ" и "Азіятскій Вѣстникъ"; живые -- "Вѣстникъ Европы"; больные -- "Заря"; мертвые -- "Знаніе".

   На обширномъ кладбищѣ русской журналистики лежатъ сотни изданій, погибшимъ преждевременной смертію. Кладбище обширное, могилы никѣмъ неоплаканныя! Тутъ мы видимъ черные кресты и увядшія иммортели надъ могилами изданій, вполнѣ солидныхъ и благонамѣренныхъ, въ родѣ "Весельчака", "Эпохи" и "Ерунды", и могилы изданій легкомысленныхъ, мальчишескихъ, въ родѣ газеты "Очерки" и другихъ въ Бозѣ почившихъ журналовъ, отъ которыхъ, по мнѣнію г. Каткова, яко-бы пошло все зло земли русской. Старѣйшій изъ нашихъ журналистовъ, штатсратъ Краевскій, при взглядѣ на это кладбище, имѣетъ полное право поставить эпиграфомъ въ своей литературной автобіографіи "лова полковника Скалозуба:

   

   "Довольно счастливъ я въ товарищахъ моихъ:

   Вакансіи какъ-разъ открыты, --

   То старшихъ выключатъ иныхъ,

   Другіе, смотришь, перебиты!..."

   

   Эта великая смертность -- не менѣе семидесяти могилъ за какіе-нибудь двѣнадцать лѣтъ -- всего лучше доказываетъ, что наши періодическія изданія страдаютъ сильнымъ худосочіемъ и вообще плохимъ здоровьемъ; многія изъ нихъ одержимы постоянныхъ страхомъ смерти. При такихъ обстоятельствахъ естественно встрѣчать съ радостью каждое новое свѣтило, восходящее на журнальномъ горизонтѣ и надѣяться узрѣть въ немъ "чаяніе Израиля". Нынѣшній годъ былъ бѣденъ новыми журналами, еще бѣднѣе содержаніемъ ихъ, но honnis soit qui mal y pense... Не съ тѣмъ мы взялись за перо, чтобы говорить о худосочіи нашей журналистики, а съ тѣмъ, чтобы привѣтствовать новыя свѣтила, проводить съ почетомъ въ малѣ угасающія и сказать доброе слово о тѣхъ, которыя озаряли нашъ темный путь за настоящій годъ.

   Изъ восходящихъ созвѣздій, обѣщающихъ свѣтить намъ въ будущемъ году, хотя и заимствованнымъ свѣтомъ отъ "Московскихъ Вѣдомостей", но все-же свѣтомъ новымъ, гражданскимъ,-- первое мѣсто принадлежитъ "Гражданину".

   Широкая и торная дорога лежитъ передъ "Гражданиномъ", какъ это видно изъ его обширной и велерѣчивой программы "Гражданинъ" смѣло заявляетъ, что "цѣль его -- ввести въ міръ повременной печати новое начало" и совершенно реформировать отношенія журналистики къ публикѣ. Слушайте, слушайте во всѣ уши -- дѣло идетъ о реформѣ и "новыхъ началахъ", которыя дастъ Россіи г. Градовскій. Вся дѣятельность "Гражданина" будетъ совершенно своеобразная и программа его до того интересна, что мы изложимъ ее по пунктамъ.

   "Чтобы сдѣлаться руководительницею общества, періодическая печать въ свое время должна была встать впереди русской жизни... Теперь пора иная. Предпринимая новое изданіе, мы становимся прямо и твердо посреди жизни русскаго государства". Слѣдовательно, г. Градовскій не желаетъ "вести Россію впередъ", какъ выражался о себѣ г. Катковъ, а намѣревается преспокойно усѣсться на самый пупъ русской земли и составить, изъ себя нѣчто въ родѣ центральной планеты, вокругъ которой --

   

   Свѣтилъ возженныхъ милліоны

   Въ неизмѣримости текутъ!...

   

   Идея, поистинѣ, грандіозная! Только мы нѣсколько опасаемся, что г. Градовскому не удастся осуществить ее, и наши опасенія основаны на слѣдующихъ, довольно основательныхъ, соображеніяхъ. Какъ извѣстно, г. Катковъ, уже давно и торжественно отрекся отъ того, что онъ "ведетъ Россію впередъ"; онъ постоянно заявлялъ и заявляетъ о себѣ, что также "стоитъ прямо и твердо посреди жизни русскаго государства", и онъ дѣйствительна возсѣдаетъ на самомъ пупѣ Россіи; поэтому мы думаемъ, что г. Градовскому вдвоемъ съ г. Катковымъ на одной и той-же точкѣ сидѣть будетъ тѣсновато, да врядъ-ли даже онъ сможетъ и взобраться на нее, ибо всѣ попытки Краевскихъ, Трубниковыхъ, Кашпиревыхъ и др. помѣститься на упомянутомъ пупѣ оказались неудачными.

   "Стоя посреди этой внутренней жизни", продолжаетъ г. Градовскій, "мы будемъ въ состояніи видѣть ея свѣтлыя и прекрасныя стороны отчетливѣе и ярче; мы увидимъ также, что слабыя ея стороны серьезнѣе и опаснѣе, чѣмъ ни вообще привыкли думать". Неизвѣстно, гдѣ "Гражданинъ" будетъ указывать опасность для отечества,-- тамъ-ли,. гдѣ видитъ ее Катковъ, или тамъ, гдѣ прозрѣваетъ ее духовными очами г. Аскоченскій, но можно догадываться, что, стоя "посреди русской жизни", г. Градовскій будетъ бить направо и налѣво и, какъ онъ самъ выражается, "неизмѣнно твердо презирать все то, что похоже на заискиванье популярности или поклоненіе тому, что принято называть модными идеями". Ну, это и значитъ помѣститься въ самомъ центрѣ московской охранительной команды. Открещиваясь отъ модныхъ идей и отрекаясь отъ всѣхъ "литературно-политическихъ кружковъ или партій", г. Градовскій ни въ какихъ случаяхъ и ни въ какихъ вопросахъ другихъ авторитетовъ не будетъ признавать, кромѣ исторіи цивилизаціи всего образованнаго міра и 10-ти столѣтій нашей исторической жизни". Невозможно понять, что хочетъ сказать гражданинъ-Градовскій и о какихъ это "другихъ авторитетахъ" говоритъ онъ, которые-бы не заключались въ исторіи цивилизаціи всего образованнаго міра и въ десяти столѣтіяхъ нашей исторической жизни"; вѣдь даже всѣ "презираемыя" гражданиномъ-Градовскимъ "модныя идеи", всѣ, какіе угодно, авторитеты входятъ въ "исторію цивилизаціи всего образованнаго міра..." Рѣшившись не признавать никакихъ авторитетовъ, никакихъ "литературно-политическихъ партій" и направленій, давая въ своемъ журналѣ мѣсто "всякому серьезному мнѣнію" и въ то-же время оставляя за собой право критиковать и опровергать эти мнѣнія, гражданинъ-Градовскій хочетъ доходить до всего своимъ умомъ и тутъ-же, въ программѣ, даетъ читателю понятіе о блистательномъ состояніи своихъ умственныхъ способностей. Сказавъ, что цѣль "Гражданина" ввести въ міръ журналистики новое начало -- "независимость отъ литературно-политическихъ кружковъ или партій", что каждый вопросъ будетъ разсматриваться имъ независимо отъ предвзятыхъ мыслей кружковъ, т. Градовскій развиваетъ эту мысль, между прочимъ, въ слѣдующихъ строкахъ, которыя должны обезсмертить его имя, потому-чтотиной безсмыслицы никогда не бывало даже и въ русской журналистикѣ:

   "Въ умственномъ мірѣ Россіи есть отголоски каждаго образа мыслей, каждаго воззрѣнія на жизненные ея вопросы; но въ умственномъ мірѣ Россіи нѣтъ безусловного имъ отголоска, "нѣтъ того процесса, который интересы общіе приносить въ жертву интересамъ и предвзятымъ мыслямъ кружка". "Гражданинъ"-то, отрекающійея отъ всѣхъ авторитетовъ и предвзятыхъ мыслей кружковъ или партій, и восполнитъ такой недостатокъ, будетъ упомянутымъ "безусловнымъ отголоскомъ, который интересы общіе приноситъ въ жертву интересамъ и предвзятымъ мыслямъ кружка!.."

   Въ довершеніе этой тирады, которая одна можетъ дать понятіе о предстоящей карьерѣ "Гражданина", онъ будетъ мѣнять сроки своихъ выходовъ и выходить то еженедѣльно, то рѣже, то листами, то книжками; лѣтомъ -- въ одномъ форматѣ, зимой -- въ другомъ, такъ-что гражданинъ-Градовскій будетъ не только просвѣщать, но и развлекать разнообразными костюмами, сообразно разныхъ сезонамъ.

   Другое свѣтило на горизонтѣ нашей журналистики уже свѣтитъ намъ, подъ созвѣздіемъ покойнаго Булгарина, съ прошлаго сентября. Это "Русскій Міръ", поднятый изъ могилы, въ которую его нѣкогда уложилъ г. Стелловскій или Гіероглифовъ -- это разберетъ только безпристрастное потомство. Воскресшій "Русскій Міръ", украшаемый именемъ неизвѣстно откуда взявшагося г. Комарова, намѣревается воскресить собой только-что въ мирѣ почившую "Вѣсть" и повѣдать отечеству недосказанную чушь г. Скарятинымъ. Спѣшите, милые соотечественники, слушать и подписываться: г. Скарятинъ оживаетъ въ образѣ г. Комарова и собирается громить всякую "интригу" и "измѣну". Онъ также будетъ стоять "на стражѣ отечества", какъ катковскій тріумвиратъ органовъ и только-что оперяющійся "Гражданинъ". При такомъ богатствѣ охранительныхъ командъ нашей печати, мы можемъ спать еще спокойнѣе и крѣпче, чѣмъ спали до сихъ поръ. Чего-же намъ больше желать! но какъ ни велика своимъ числомъ выставленная рать г. Каткова, все-же мы думаемъ, что она не такъ опасна, какъ считаютъ ее; и виноватъ въ этомъ никто иной, какъ предводитель ея, махавшій своимъ рыцарскихъ мечомъ такъ долго по воздуху, что никто больше не боится этого меча, никто больше не вѣритъ этому напускному пафосу ужаса и крика. Въ богатомъ арсеналѣ г. Каткова остались одни обломки стараго оружія, которымъ онъ такъ удачно боролся съ созданными имъ-же самимъ призраками крамолы и измѣны. Откуда-же возьмутъ новаго оружія новые воины? Съ какими еще призраками они намѣрены сражаться? Поживемъ -- увидимъ!

   Въ календарѣ катковскаго ликея на 1871--1872 года говорится: "Тѣлесное наказаніе должно быть исполняемо никакъ не служителемъ, но всегда тѣмъ учителемъ, въ глазахъ котораго совершенъ проступокъ... Въ Англіи право тѣлеснаго наказанія принадлежитъ главному учителю, т. е. директору" {Прежде говорилось: "наказать плетьми или кнутомъ столькими-то ударами чрезъ палачей"; а нынѣ -- у Каткова: "наказать розгами столькими-то ударами чрезъ учителей". Занятіе, значитъ, облагородилось!...}. Михаилъ Никифоровичъ, вы "главный учитель", "директоръ" всѣхъ этихъ Комаровыхъ, Трубниковыхъ, Градовскихъ. Отчего вы не пользуетесь по отношенію къ нимъ тѣмъ "правомъ", которое вы предоставили себѣ въ стѣнахъ своего ликея? Вѣдь безъ дисциплины ваша разнокалиберная рать распустится и васъ-же самихъ, со всей вашей неувядаемой славой, покроетъ безславіемъ. Ничего, немножко можно наказать и тѣлесно.

   Наконецъ, съ будущаго года готовится освѣщать насъ "Азіатскій Вѣстникъ", столь-же извѣстнаго г. Пашино, какъ и г. Комаровъ. Это будетъ несомнѣнно звѣзда первой величины, потому-что настоящій свѣтъ всегда изливался на насъ именно изъ Азіи, и потому мы, не будучи даже волхвами, можемъ предсказать блистательную судьбу этого нарождающагося младенца. Великая задача, которую беретъ на себя "Азіатскій Вѣстникъ", состоитъ въ чемъ-то такомъ, чего не пойметъ ни одинъ восточный магъ, ни одинъ европейскій спиритъ -- это соединеніе несоединяемыхъ предметовъ, что-то въ родѣ разрѣшенія квадратуры въ кругѣ -- сліянія Азіи съ Европой, Востока съ Западомъ. Задача эта впрочемъ не новая въ нашей всеобъемлющей журналистикѣ; эту задачу разрѣшалъ нѣкогда "Свѣточъ" (царство небесное ему! Тоже изъ покойниковъ) и разрѣшалъ ее съ такимъ усердіемъ, что наконецъ издатель его принужденъ былъ даромъ посылать книжки своимъ подписчикамъ, чтобы они хоть безмездно поучались сліянію Европы съ Азіей. Подвигъ поистинѣ безпримѣрный и назидательный для всѣхъ, желающихъ сліять.

   Но остановимся и подождемъ, когда подростутъ эти птенцы и оперятся во всю прелесть своего украшенія; это только было привѣтствіемъ съ нашей стороны грядущимъ въ міръ сѣятелямъ всякой ерунды, и истины, всякаго плодотворнаго зерна и мякины.

-----

   Послѣ этого привѣтствія мы должны прочесть отходную "Зарѣ", умирающей отъ продолжительной и тяжкой болѣзни. Читатель, вѣроятно, помнитъ, что еще въ 1869 г. "Заря"'помѣстила у себя подложное стихотвореніе Фета, съ акростихомъ: "Заря Кашпирева умираетъ". Съ тѣхъ поръ положеніе больной значительно ухудшалось, и наконецъ, какъ недавно сообщали газеты, она осталась только при 700 подписчикахъ. А жаль эту протопопицу нашей журналистики! Когда и какое изданіе просвѣщало своихъ читателей такими солидными статьями, какъ "Вліяніе Сербіи и Афона на русскую литературу въ XIV и XV вѣкѣ" -- И. Некрасова; "Греко-Болгарскій церковный вопросъ" -- Тесовскаго; "Коротенькое обозрѣніе очерки русской исторіи до татаръ" М. Погодина, доказывающаго, что удѣльную Русь спасли только молитвы отшельниковъ (No 1, стр. 281). Но учеными матеріями наша протопопица занималась только въ свободное время, котораго у нея было мало,-- все по хозяйству хлопотала, при помощи своихъ почтенныхъ сотрудниковъ. Съ г-жей Кобяковой пекла она "Пряники" (повѣсть, No 7), съ г. Блюммеромъ возилась "Около золота" (романъ), съ г. Шиповымъ постоянно бесѣдовала "О нашемъ экономическомъ положеніи", съ г-жей Кохановской плела "Лапти" (комедія, No 1) и т. д., и т. д. Главнымъ ея помощникомъ по хозяйству былъ Афонасій Фетъ, знаменитый стихотворецъ, который теперь торгуетъ овсомъ и хлѣбомъ, раздаетъ голодающимъ крестьянамъ хлѣбъ подъ проценты (No 6, стр. 15), служитъ мировымъ судьей, и ведетъ жизнь очень странную,-- то вслѣдствіе отхода отъ него кухарки, онъ въ самозабвеніи и "неизвѣстно сколько времени стоитъ въ мучительномъ раздумьи передъ конюшней" (стр. 46), то ходитъ, неизвѣстно зачѣмъ,--

   

   По гладкой пѣнѣ моря

   Разутою, нетонущей ногой (No 3, стр. 82).

   

   Обширная корреспонденція г. Фета "Изъ Деревни (No 6) -- это верхъ совершенства; такія глубокомысленныя теоріи и блестящія соображенія рѣдко встрѣчаются даже и въ "Зарѣ", Фетъ доказываетъ, напр., что современное хозяйство помѣщиковъ вполнѣ раціонально и такъ-же цѣлесообразно, какъ извѣстный поступокъ крыловскаго Тришки. "Тришка былъ правъ, говоря:-- такъ я же не дуракъ, когда догадался, отрѣзавъ фалды и полы, починить кафтанъ", совершенно серьезно разсуждаетъ Фетъ. "Такъ поступаетъ всякое разумное хозяйство", т. е. по примѣру Крыловскаго Тришки (стр. 8)!.. Для развитія народнаго богатства, "промысловъ и искуствъ", г. Фетъ считаетъ необходимымъ развитіе "тщеславія" и роскоши, ибо "всѣ откажутся отъ дорогихъ рыбъ, то что станутъ дѣлать рыбаки", вопрошаетъ нашъ политико-экономъ (стр. 18), и затѣмъ переходитъ къ апологіи народнаго пьянства, прозрѣвая "въ водкѣ одного изъ капитальнѣйшихъ факторовъ нашего народнаго хозяйства" (стр. 24). Это нескрываемое удовольствіе доставляемое поэту зрѣлищемъ всероссійскаго пьянства, заставляетъ насъ предполагать, что и онъ, подобно другому, болѣе знаменитому поэту, избралъ уже себѣ благую часть, основавъ или винный заводъ, или по крайней мѣрѣ, небольшую торговлю "распивочно и на выносъ"... Главное средство въ поправленію народнаго хозяйства г. Фетъ видитъ также въ уничтоженіи "какихъ-то мнимо-реальныхъ и въ классическомъ образованіи землевладѣльцевъ. "Ремесленники могутъ учиться чему нибудь и какъ нибудь, но люди, призванные вести народъ до всевозможнымъ путямъ преуспѣянія, обязаны пройти школу высшаго (классическаго) образованія". Блага классическаго образованія г. Фетъ предполагаетъ распространить даже на богатыхъ крестьянъ, внуки которыхъ "силою вещей будутъ приведены на лекціи Пиндара и философіи" (стр. 63). Ужь не замышляется-ли что-нибудь въ родѣ рекрутскаго набора для пополненія катковскаго ликея крестьянскими дѣтьми, имѣющими обучаться на счетъ земства!..

   Редакція "Зари", по всей вѣроятности, ставитъ. публициста и политико-эконома Фета на ряду съ Миллемъ и другими первоклассными экономистами. Она любитъ возводить на пьедесталъ своихъ сотрудниковъ. Г. Данилевскій, напр., авторъ забавной "Россіи и Европы" ничѣмъ не лучше Фета, а г. Страховъ, "слишкомъ полный удивленія и признательности къ его (г. Даниловскаго) новымъ откровеніямъ", сравниваетъ его и съ Гегелемъ, и съ Фихте, говоря въ то-же время, что "подобные перевороты (якобы оный учиненъ г. Данилевскимъ) совершили въ ботаникѣ Жюсье, въ зоологіи Кювье, а въ астрономіи Коперникъ, въ химія Ддвуаньи и пр." (No 3, Библіографія, стр. 9)!.. Вообще, наша журнальная протопопица самаго высокаго мнѣнія о себѣ и своемъ семействѣ. "Будущее за нами", восклицаетъ она и рядомъ самыхъ потѣшныхъ аргументовъ доказываетъ, что западничество умираетъ, что публика и вмѣстѣ съ нею вся журналистика, даже "Вѣстникъ Европы", "Отечественныя Записки" и "Дѣло" болѣе или менѣе сворачиваютъ на славянофильскую дорогу и поступаютъ въ приходъ нашей протопопицы (No 1, Критика, No 2, Успѣхъ прогрессивной мысли). Изъ своихъ самыхъ забавныхъ комментаріевъ на сдѣланныя ею выдержки изъ западническихъ журналовъ"Заря" дѣлаетъ такое заключеніе: "мы убѣдились, къ полному удовольствію нашему, что прогрессивная мысль, въ лицѣ лучшихъ своихъ представителей, совершила полное кругосвѣтное плаваніе и виднѣется нынѣ у тѣхъ самыхъ катковскихъ береговъ, отъ которыхъ десять лѣтъ тому назадъ она отчалила съ такою безграничною вѣрою въ свои силы" (стр. 336)! Но странно, почему-же протопопица съ такимъ азартомъ нападаетъ на западниковъ и на тѣ журналы, которые, до ея-же словамъ, какъ заблудшія овцы, постепенно возвращаются къ ней? Вѣдь это очень напоминаетъ прежніе офиціальные отчеты, объ обращеніи раскольниковъ, которые на самомъ-то дѣлѣ никогда и не думали дѣлать того, что имъ приписывали ихъ мнимые обратители!.. Ухаживающая на заднихъ лапкахъ передъ Катковымъ, "Заря" обвиняетъ западниковъ въ "интригѣ и измѣнѣ всѣмъ основаніямъ (стр. 338); никто иной, какъ они, этотъ отпѣтый народъ, эти "ультра-либеральные западники" сѣютъ всякія крамолы и измѣны и протопопица наша даетъ чувствовать, что именно она только спасаетъ отечество. Но за что-же она такъ разгнѣвалась на западниковъ? Что ожесточило сердце этихъ невинныхъ стрижей покойнаго "Времени" и "Эпохи"? Увѣряемъ васъ, читатель, что тутъ вовсе дѣло идетъ не о спасеніи отечества, а о поддержанія своего худосочнаго существованія: когда стрижи пѣли во "Времени", то, благодаря случайному сотрудничеству "западниковъ", которыхъ они теперь обвиняютъ въ подстрекательствѣ на государственная преступленія, благодаря сотрудничеству Помяловскаго, Щедрина, Щапова, и тому обстоятельству, что между самніи стрижами были люди не безъ способностей,-- они читались, а теперь, увы! другія времена -- другія пѣсни! Стрижи чирикаютъ въ пустынѣ. И никто иной ~ подорвать довѣріе къ стрижамъ, какъ тѣ-же западники! Припоминая это время, "Заря" до сихъ поръ съ болѣзненными стонами восклицаетъ: "каково (тогда) было вамъ, отцамъ и старшимъ братьямъ юнаго прогресса, когда справедливость влекома была на пропятіе, когда каждый мальчуганъ считалъ обязанностью плюнуть нравственности въ лицо и ударить ее въ ланиту" (No 2, стр. 331)! Но время это прошло безвозвратно, и вотъ поднимается ослиный ревъ, и не только въ прозѣ, но даже въ стихахъ московскаго рифмоплета Алмазова (No 2, стр. 116--163). Алмазовъ воспѣваетъ публициста Пергамскаго:

   

   Того, предъ чьей нездѣшней силой,

   Какъ предъ Тимуромъ и Аттиллой,

   Вся пала русская печать

   Обречена была судьбою

   Дрожать, склоняться въ прахъ главою

   И пресмыкаться иль... молчать!

   

   Этотъ длинный разсказъ ведется отъ лица самого Пергамскаго, который на каждой страницѣ похваляется тѣмъ, что онъ "мѣднолобый мозглякъ", "дуракъ", "невѣжа", что даже самая наружность у него "паскудная", что въ семинаріи, въ этомъ "разсадникѣ вождей юнаго поколѣнья, "Парнаса русскаго владыкъ", онъ ничему не учился и только напрактиковался въ риторикѣ. Какой-то глуповатый помѣщикъ обратилъ его въ соціалиста, и Пергамскій рѣшился воспользоваться тогдашнимъ общественнымъ движеніемъ, когда глупыя "просвирни", "взяточники", гимназисты, "плуты гуманнаго покроя", "либеральные писаря", "негодяи и мерзавцы", сдѣлавшіеся "передовыми гражданами",--

   

   Либерализмомъ торговали

   И торговали съ барышомъ

   

   Пергамскій занялся "хлѣбнымъ ремесломъ" радикала.

   

   "Все предо мной затрепетало,

   Съ набатомъ публика моя

   Меня пророкомъ величала,--

   И сталъ великъ и славенъ я.

   Какой восторгъ и изступленье,

   Какой фуроръ я произвелъ

   На заднихъ лавкахъ нашихъ школъ --

   Лѣнтяевъ грязныхъ ополченье

   Передо иной склонилось ницъ:--

   Я предрекалъ освобожденье,

   Отъ скуки строгаго ученья,

   Латыни, розогъ, единицъ!

   Меня читали съ упоеньемъ

   Всѣ дамы съ легкимъ поведеньемъ:--

   Я ихъ торжественно прикрылъ

   Щитомъ терпимости гуманной,

   А узы брака объявилъ

   Плодомъ теоріи туманной и т. д. и т. д. въ томъ же родѣ.

   

   Мы затрудняемся, какъ назвать эту тупоумную брань, опоэтизированную какимъ-то мозглявымъ Тредьяковскимъ "Зари".

   Читатель, конечно, помнитъ, какъ прихлопнутый Катковымъ въ 1868 г. Страховъ торжественно отрекся отъ своего либерализма и принесъ публичное покаяніе на папертяхъ "Русскаго Вѣстника". Съ тѣхъ поръ стрижи пріобрѣли благоволеніе московскаго премьера и, поступивъ къ нему въ услуженіе, посвятили всѣ свои мысли и чувства тому дѣлу, которымъ заправляетъ онъ. "Заря" просто молится на Каткова и читаетъ ему настоящіе акафисты, называя его "первымъ проводникомъ свободнаго слова", "охранителемъ нравственности и справедливости, защитою русской національности, честнѣйшимъ изъ патріотовъ, котораго если по временамъ и подкупалъ кто-нибудь, то ничѣмъ болѣе, какъ патріотическими дѣйствіями". (No 2, 316, 318, 331 и др.).

   По странно, что г. Катковъ ничѣмъ не награждаетъ такую усердную прислугу. Правда, неразумны, больно ужь неразумны эти питомцы катковскаго разсадника; на нихъ никакъ нельзя разсчитывать, что имъ взбредетъ на умъ сказать сегодня и взболтнуть завтра; такъ въ одной книжкѣ они поютъ панегирики классицизму и ликею, а въ другой помѣщаютъ каррикатуру на классиковъ (No 7, "Учитель латинскаго языка"); но вы, Михаилъ Никифоровичъ, воспользовались-бы вышеупомянутымъ вашимъ "правомъ главнаго учителя, т. е. директора", наказали-бы ихъ, а потомъ помиловали. И вамъ было-бы пріятно, и имъ не особенно больно.

   Вотъ что не хорошо еще съ ихъ стороны, что, служа вамъ, они въ то-же время подслуживаются другому барину, г. Краевскому, оправдывая и восхваляя его за то, что онъ продаетъ подписчикамъ идеи двухъ противоположныхъ направленій, проводя въ публику посредствомъ * Отечественныхъ Записокъ" такіе принципы а мнѣнія, которыя въ "Голосѣ" бранитъ, опровергаетъ, считаетъ ложными, вредными и даже опасными для отечества. "Подобнаго другого примѣра", говоритъ г. Страховъ, "не скоро дождется русская литература, и съ нашей стороны было-бы непростительно, если-бы мы не показали его высшаго значенія". Это высшее значеніе и полное оправданіе продажи разныхъ идей подъ фирмою Краевскаго заключается въ томъ (слушайте, слушайте!), что "всѣ наши газеты болѣе или менѣе славянофильствуютъ; напротивъ всѣ наши толстые журналы западничаютъ... Издатель, слѣдящій за вкусомъ публики, нашелъ, что газета будетъ преуспѣвать только въ томъ случаѣ, если приметъ славянофильское направленіе, и что, напротивъ, журналъ всего вѣрнѣе получитъ хорошую подписку, если приметъ западническій цвѣтъ" (No 1, критика, стр. 14). Вотъ вамъ и все высшее значеніе и нравственное оправданіе того торжища, "котораго не скоро дождется русская литература".

   Но не будемъ болѣе тревожить послѣднихъ минутъ умирающей. Отходи-же съ миромъ, протопопица, въ то мѣсто злачно, гдѣ витаютъ тѣни Магницкаго и Булгарина. Твои чада и домочадца безъ пріюта не останутся: однихъ пріютятъ у себя Катковъ и Краевскій, другихъ -- Комаровъ, Градовскій, Трубниковъ, третьи будутъ строчить въ Управахъ благочинія, -- и всѣхъ васъ опять соберетъ вкупѣ какой-нибудь новый Кашпиревъ. Впрочемъ, постарайтесь какъ-нибудь дожить до славнаго юбилея, на которомъ ваше мѣсто будетъ непослѣднимъ.

   Намъ сообщаютъ изъ самыхъ достовѣрныхъ источниковъ, что при редакціи "Московскихъ Вѣдомостей" составленъ подъ предсѣдательствомъ самого Каткова секретный комитетъ изъ гг. Погодина, Аскоченскаго, Гилярова-Платонова, Ѳ. Ливанова, Комарова, Страхова, Щебальскаго, Юркевича, Лѣскова-Сгебницкаго и поэта Фета для устройства народно-славянофильскаго юбилея въ честь Магницкаго съ цѣлію противодѣйствія имѣющему быть въ 1872 г. двухсотлѣтнему западническому юбилею Петра Великаго. Упомянутый комитетъ началъ свою дѣятельность тѣмъ, что доказалъ, что великій славянофилъ Магницкій родился не въ 1778 г., какъ сообщаетъ Стурдза, а въ 1772 г., 28 апрѣля, въ 8 часовъ утра. Празднество откроется общихъ гимномъ присутствующихъ передъ бюстомъ Магницкаго; дирижировать хоромъ будетъ отставной вахмистръ, Сидоръ Фомичъ Брюхатовъ, возившій Магницкаго въ 1812 г. въ ссылку. Сидоръ Фомичъ, не смотри на свои 96 лѣтъ, еще совершенно бодръ и имѣетъ цѣлыми всѣ зубы въ обѣихъ челюстяхъ, чему гг. члены комитета въ первомъ засѣданіи не мало дивились, а М. П. Погодинъ предложилъ выбрать его въ члены общества любителей россійской словесности. Послѣ гимна профессоръ Юркевичъ скажетъ слово "О неизмѣнной преемственности тройственной формы представительства охранительно-народныхъ началъ въ русской исторіи XVIII и XIX столѣтій". Въ этомъ словѣ, изъ котораго намъ доставлены подробныя выдержки, онъ доказываетъ, что злохудожная премудрость Запада всегда встрѣчала на Руси мощный отпоръ, который, во неисповѣдимой тайнѣ судебъ, всегда олицетворялся въ трехъ лицахъ. Такъ, въ XVIII вѣкѣ спасали отечество отъ западныхъ интригъ и лжеученій смиренный "доноситель" и публицистъ Аврамовъ, доноситель и профессоръ Василій Тредьяковскій и просто "доноситель" Ванька Каинъ. Въ XIX вѣкѣ сію миссію съ блистательнымъ успѣхомъ выполняли: въ двадцатыхъ годахъ -- Магницкій, Руничъ и Фотій, въ тридцатыхъ и сороковыхъ -- Булгаринъ, Гречъ и Бурачокъ, въ шестидесятыхъ и семидесятыхъ -- Катковъ, Леонтьевъ и Аскоченскій. "Опытъ прошедшаго, говоритъ профессоръ,-- несомнѣнно убѣждаетъ насъ, что и въ будущемъ Русь всегда будетъ модъ кровомъ спасительной тріады, служащей оплотомъ отъ тлетворныхъ дуновеній смраднаго европейскаго духа; всегда -- на берегахъ-ли Невы или Казанки, въ провинціи-ли или-же въ одной изъ столицъ, --

   

   На Арбатѣ-ль, на Мясницкой,

   Будутъ жить во вѣкъ вѣковъ

   Фотій, Руничъ и Магницкій,

   Гречъ, Булгаринъ и Катковъ!

   Духъ ихъ доблестный пойми-же,

   Русь, и сердцемъ умились,

   Скинь-ка шапку да пониже

   Михаилу поклонись!..."

   

   При сихъ заключительныхъ стихахъ профессора присутствующіе совершатъ семикратное земное поклоненіе Михаилу Каткову, который, въ качествѣ "главнаго учителя, т. е. директора", будетъ стоять на пьедесталѣ съ пучкомъ розогъ англійскаго образца.

   Затѣмъ присутствующіе выйдутъ во дворъ, куда черезъ профосовъ принесены будутъ по одному экземпляру каждой зловредной книги и каждаго измѣнническаго журнала, равно какъ и портреты живыхъ и упершихъ сочинителей, признанныхъ комитетомъ неблагонамѣренными. Книги, въ память и по примѣру Магницкаго, будутъ преданы всесожженію при общемъ ликованіи присутствующихъ, а портреты будутъ высѣчены англійскими розгами черезъ нарочито выбранныхъ для сего учителей ликея.

   Перескочивъ единожды черезъ костеръ, присутствующіе возвратятся въ залу для возглашенія здравицъ и вкушенія отъ трапезы, по окончаніи которой профессоръ Юркевичъ предложитъ всѣмъ совокупно сдѣлать изъ высѣченныхъ портретовъ то "извѣстное употребленіе", какое онъ хотѣлъ сдѣлать когда-то на публичной лекціи съ полученнымъ имъ непріятнымъ письмомъ.-- Какъ-же можетъ умереть "Заря", не дождавшись такого всемосковскаго торжества?

   Но мы этого и не желаемъ. Зачѣмъ умирать!? Пусть лучше живетъ и мается; это хуже всякой смерти.

   Вышеупомянутое искуство продавать идеи двухъ противоположныхъ направленій, будто бы изобрѣтенное маститымъ журналистомъ А. А. Краевскимъ, принесло свои сладкіе плоды. Держаться противоположныхъ направленій и соединять въ одномъ лицѣ два служенія и Богу и мамону сдѣлалось чѣмъ-то моднымъ, эпидемически-повальнымъ. Теперь стали гордиться, уже не тѣмъ, что извѣстныя убѣжденія, извѣстная proféssion de foi, которыя неизмѣнно проводятся общественнымъ дѣятелемъ, достойны нашего уваженія, а тѣхъ, чтобы умѣть подлаживаться подъ всѣ тоны, ко всѣмъ вкусамъ и желаніямъ, умѣть утверждать сегодня то, что вчера отрицалось, однимъ словомъ, угождать и нашимъ и вашимъ. Хотя эту способность русскаго человѣка открылъ еще Гоголь и одарилъ ею самаго гибкаго изъ людей -- П. И. Чичикова, но никогда эта способность не проявлялась такъ ярко, не восхвалялась такъ торжественно, какъ въ наше время и и нашей журналистикѣ. У насъ есть органы, соединяющіе въ себѣ и два, и три, и четыре различныхъ направленія, и безъ всякаго направленія и наконецъ такіе, которые мѣняютъ себѣ въ особенную заслугу измѣнять свои мнѣнія, если не каждый день, то непремѣнно каждую недѣлю. Но никто съ такимъ успѣхомъ не разработываетъ этого искуства, этого savoir vivre, какъ "Вѣстникъ Европы", этотъ искуснѣйшій изъ адвокатовъ, принимающій на себя ходатайство но всѣмъ дѣламъ и по всѣмъ вопросамъ, какіе только представятся ему въ житейской практикѣ. Задавшись похвальною задачею -- служить отцамъ и дѣтямъ, онъ служитъ и тѣмъ, и другимъ вѣрою и правдою. Въ одномъ и томъ же журналѣ участвуютъ у него и наставники дѣтей, и просвѣтители отцовъ, и либеральные и ретроградные, и раки и щуки. Развернувъ какую угодно книжку, вы можете случайно попасть на статью, съ честной, живою мыслью, достойною быть на страницахъ лучшаго прогрессивнаго журнала. Но большая часть книжекъ журнала наполняется статьями, иногда достойными украшать собою страницы "Зари", или же неимѣющими никакого направленія, какъ, напр., "Обрывъ" Гончарова, "Записки отжившаго человѣка" (No 8) "Большой бояринъ въ своемъ вотчинномъ хозяйствѣ XVII в.-- Забѣлина; "Стукъ, стукъ, стукъ", студія Тургенева, "Наблюденія надъ исторической жизнью народовъ", Соловьева (No 1); "Исторія раскола у раскольниковъ",-- Костомарова (No 4), Сѣровъ и его опера "Юдифь" (No 6); стихотворенія гр. А. Толстаго (No 3), приличныя гдѣ-нибудь въ "Русскомъ Вѣстникѣ", а не въ журналѣ, въ которомъ пишутъ Пыпинъ и Жуковскій; "Очерки Востока" -- Венюкова (No 3 и 8), выдержки изъ дневника, веденнаго на о-въ Сахалинѣ въ 1854 г. генералъ-маіоромъ Буссе и панегирикъ послѣднему, якобы образцовому губернатору (No 10) и т. д., и т. д. Люди всякаго чина, званія, возраста и направленія найдутъ въ "Вѣстникѣ Европы" занимательное чтеніе для себя,-- даже какой-нибудь, никогда ничего нечитавшій амурскій сослуживецъ покойнаго Буссе, и тотъ съ удовольствіемъ прочтетъ скучный и ни для кого, кромѣ сослуживцевъ, неинтересный дневникъ его. Такое служеніе всѣмъ вкусамъ, убѣжденіемъ и вѣтрамъ, какъ видно, ни сколько не стѣсняетъ дѣйств. ст. совѣта. Стасюлевича, ни его сотрудниковъ; журналъ, посвященный "драгоцѣнной для россіянъ памяти Николая Михайловича Карамзина", въ умныхъ статьяхъ г. Пыпина снимаетъ съ пьедестала своего идола и тѣмъ побуждаетъ г. Щебальснаго ставить въ "Русскомъ Вѣстникѣ" извѣстный уже докладъ объ "измѣнѣ" г. Пыпина. Изъ перечисленныхъ и другихъ статей, писанныхъ исключительно для старичковъ и скучающихъ отъ нечего дѣлать отставныхъ чиновниковъ, интереснѣе всего довольно обширный біографическій очеркъ Жихарева -- "П. Я. Чаадаевъ" (No 7 и 9). Очеркъ этотъ интересенъ, впрочемъ, не по сообщаемымъ въ немъ свѣденіямъ и разъясненіямъ жизни и личности Чаадаева, а потому, что болтливость, спутанность мысли и всѣ литературные пріемы современника Чаадаева, г. Жихарева, таковы, что читая его статью, невольно думаешь, что передъ нами лежитъ въ свѣжей обложкѣ, съ монументальными украшеніями, покойный "Вѣстникъ Европы" 20-хъ годовъ. Хорошій былъ человѣкъ, прекрасный былъ человѣкъ, честный былъ человѣкъ, передовой человѣкъ, идолъ всей Москвы -- твердитъ о Чаадаевѣ г. Жихаревъ, и въ то-же время нисколько не выясняетъ, благодаря чему Чаадаевъ пріобрѣлъ такой авторитетъ. Мало этого; съ своими отзывами о честности и добродѣтеляхъ Чаадаева г. Жихаревъ нисколько не примиряетъ приводимыхъ имъ фактовъ, указывающихъ на крупные недостатки этой личности. Чаадаевъ, посланный въ Троппау съ донесеніемъ о такъ называемомъ "бунтѣ" семеновскаго полка, представилъ государю это дѣло не въ настоящемъ свѣтѣ, а такъ, какъ угодно было генералу Васильчикову. Это сильно повредило ему во мнѣніи всѣхъ порядочныхъ людей; чтобы снова пріобрѣсти ихъ уваженіе, Чаадаевъ отказывается отъ флигель адъютантства, выходитъ, вопреки желанію государя, въ отставку, не получаетъ вслѣдствіе того полковничьяго чина, и вплоть до смерти не перестаетъ жалѣть объ этомъ, "утверждая, что очень хорошо быть полковникомъ, потому, дескать, что полковникъ -- un grade fort sonore" (No 7, стр. 199--208). Будучи вполнѣ русскимъ бариномъ и большимъ мотомъ, Чаадаевъ "постоянно прибѣгалъ къ двумъ неблаговиднымъ выходкамъ: во-первыхъ онъ обвинялъ въ своей провинности все остальное человѣчество, кромѣ самого себя, при чемъ позволялъ себѣ даже клеветы; а во-вторыхъ посягалъ на чужую собственность въ томъ отношеніи, что чуть не насильно занималъ деньги, и никогда безъ неудовольствій, ссоръ и жалобъ не возвращалъ ихъ" (No 9, стр. 9--10). Наивный Жихаревъ говоритъ, что его " непомѣрный и почти чудовищный эгоизмъ былъ его единственнымъ недостаткомъ или порокомъ", но не даетъ не только понять, но и чувствовать, что могло-бы остаться изъ личности Чаадаева, еслибы отнять отъ него этотъ "чудовищный эгоизмъ", доводившій его и до ложныхъ доносовъ, и до клеветъ на близкихъ ему людей, и до такихъ грязныхъ поступковъ, какъ присвоеніе чужихъ денегъ! Что Чаадаевъ избавилъ отъ бѣды своего пріятеля Пушкина, что онъ со всѣми былъ свѣтски-любезенъ -- это еще не великій гражданскій подвигъ. Что Чаадаевъ былъ человѣкъ умный, образованный, съ оригинальными воззрѣніями -- это не подлежитъ сомнѣнію. Но какимъ образомъ, этотъ человѣкъ -- "чудовищный эгоистъ", замѣтьте,-- могъ нравиться всѣмъ умнымъ людямъ и внушать любовь въ себѣ, какъ онъ могъ быть друженъ и съ Герценомъ, и съ славянофилами, и съ митрополитомь Филаретомъ, и съ декабристами, и съ Блудовымъ -- это до сихъ поръ остается тайною, которую г. Жихаревъ пытается объяснить то "свойствомъ магнетическаго притяженія людей", то какой-то "религіей дружбы" (No 7, стр. 179, 193). Намъ кажется, что Чаадаевъ могъ привлекать къ себѣ людей не своимъ сердцемъ, а своимъ блестящимъ умомъ и даромъ слова, доходившимъ подчасъ до напыщеннаго фразерства, которое въ то время особенно нравилось, какъ стихи Бенедиктова, картины Брюлова и трагическія завыванія Каратыгина. Западничество Чаадаева, соединенное съ самымъ смѣлымъ отрицаніемъ, его наклонность къ романтизму, его благоговѣніе передъ европейской цивилизаціей, -- все это вполнѣ гармонировало съ начинавшимся тогда умственнымъ движеніемъ передового русскаго общества, однихъ словомъ, это былъ Печоринъ, одѣтый въ костюмъ Евгенія Онѣгина. Что-же касается массы москвичей, благоговѣвшихъ передъ Чаадаевымъ, какъ передъ пророкомъ, то г. Жихаревъ очень основательно объясняетъ это тѣмъ, что Москва не можетъ жить безъ авторитета. "Безъ авторитетовъ Москва никогда не живала и она жаловала въ нихъ, съ невѣроятной прихотливостью, иногда самыхъ замѣтныхъ и видныхъ людей въ Россіи, иногда самыхъ пустыхъ, ничтожныхъ и даже никуда негодныхъ; случалось, и даже часто случалось, что и глупорожденныхъ, блаженныхъ, полусумасшедшихъ или плутоватыхъ юродивыхъ, полубѣшеныхъ дураковъ и дуръ" (No 9, стр. 16). Но подобныхъ мѣткихъ замѣчаній у г. Жихарева не много; за то довольно забавныхъ разсказовъ въ родѣ слѣдующаго. У Чаадаева не было любовницъ, и поэтому "онъ стяжалъ репутацію безсилія". И вотъ Жихаревъ счелъ своею обязанностью изслѣдовать это обстоятельство. Онъ разспрашивалъ Чаадаева, сначала намеками, потомъ "очень серьезно" присталъ къ нему и потребовалъ категорическаго отвѣта: справедливъ или нѣтъ этотъ слухъ, собиралъ свѣденія и при его жизни и послѣ его смерти, разспрашивалъ его сослуживцевъ и родственниковъ; "желая болѣе углубиться въ этотъ предметъ", подвергалъ ихъ передопросамъ, но къ своему величайшему сожалѣнію, все-таки не узналъ, "правда или нѣтъ", что.... (No 7, стр. 185).

   Да, читатель, забавно, очень забавно пишутъ иногда въ "Вѣстникѣ Европы", въ отдѣлѣ, предназначенномъ для старческаго развлеченія. За то въ другомъ отдѣлѣ, составляемомъ для живыхъ людей, встрѣчаются подчасъ интересныя вещи, таковы, напр., статьи о реальномъ образованіи заграницей, "Школа и Народное образованіе въ Америкѣ" Циммермана (No 9), "Характеристика литературныхъ мнѣній отъ 20-хъ до 50-хъ годовъ" г. Пыпина "No 5 и 9) и др.

   Американцы такъ гордятся своимъ народнымъ образованіемъ, что для человѣка некомпетентнаго похвальбы ихъ могутъ показаться похожими на китайское самохвальство. Но "стоитъ только побывать въ Соединенныхъ Штатахъ, пожить нѣкоторое время въ юродѣ, находящемся хотя-бы въ какомъ-нибудь удаленномъ захолустьѣ, и убѣдиться на самомъ дѣлѣ, что общій уровень образованности жителей иного выше того, какой встрѣчаемъ въ любомъ изъ городовъ Европы съ равнымъ по числу населеніемъ" (стр. 126). Въ Соединенныхъ Штатахъ расходы на народное образованіе огромны. Въ 1870 году, кромѣ денежныхъ суммъ, существовалъ еще капиталъ изъ пожертвованныхъ правительствомъ земель въ 130,000,000 руб. сер. Частныя суммы, расходуемыя на народное образованіе, почти равняются казеннымъ. Неудивительно послѣ этого, что на каждые 200 человѣкъ всѣхъ жителей приходится 1 школа (стр. 137); въ каждомъ городѣ средней величины есть университетъ или высшая коллегія, кромѣ 51 медицинской и 22 юридическихъ коллегій, существовавшихъ въ штатахъ въ 1867 г. (стр. 165).

   

   Въ 1867 г. въ 19 сѣверныхъ штатахъ было:

   жителей 23,00,0000

   общественныхъ учебныхъ заведеній 108,000

   наставниковъ 52,000

   наставницъ 104,000

   учениковъ обоего пола 5.300,000

   

   Въ томъ-же году въ штатѣ Мичиганъ было:

   жителей 900,000

   общественныхъ школъ 4,744

   наставниковъ 2,007

   наставницъ 7,377

   учащихся 243,161

   годовой расходъ на школы 2,310.000 д. (стр. 137).

   

   Главная общеобразовательная сила американской школы заключается въ физико-математическихъ и естественныхъ наукахъ (стр. 161--164). Отношенія учителей и начальниковъ къ воспитанникамъ нисколько не напоминаютъ собою школьныхъ порядковъ Европы. Въ американской школѣ вы не услышите даже раздраженнаго учительскаго голоса, а не то что брани. Однажды въ Сан-Франциско учитель ударилъ по щекѣ четырнадцатилѣтняго ученика. Газеты подняли объ этомъ шумъ на всѣ штаты. Городовой судъ присудилъ учителя въ тюрьму на нѣсколько мѣсяцевъ (стр. 145). "Предоставляя учащимся полную свободу въ отношеніи пріемовъ и обращенія между собой, лишь-бы не нарушался ходъ ученія; избѣгая всякихъ мелочныхъ, докучливыхъ требованій и безцѣльной начальнической придирчивости въ своихъ отношеніяхъ въ дѣтямъ, наставники, безъ особенныхъ трудностей, исполняютъ должность излишнихъ надзирателей, не находя нужнымъ прибѣгать въ крутымъ мѣрамъ наказаній. Если и случается примѣнять послѣднія, то они никогда не носятъ на себѣ характера кары, а скорѣе предписываются какъ-бы самихъ свойствомъ проступка. Въ такомъ смыслѣ выразился также одинъ изъ инспекторовъ въ своей рѣчи, гдѣ онъ говоритъ между прочихъ: "Средства, предписываемыя учебнымъ совѣтомъ для устраненія всякихъ унизительныхъ наказаній, болѣе всего способствуютъ развитію того истиннаго нравственнаго образованія, которое достигается именно тѣмъ, что ученики по возможности ранѣе пріучаются въ самообладанію. Поддерживать строгій порядокъ кроткими мѣрами есть долгъ, задача -- достойная его званія" (стр. 144--145).

   При господствующей въ штатахъ полной свободѣ совѣсти, религіозное обученіе не входитъ въ школьную программу и во многія школы запрещенъ даже входъ духовнымъ лицамъ какихъ-бы та ни было исповѣданій.

   Статьи г. Пыпина служатъ продолженіемъ его. интересныхъ "Очерковъ Общественнаго Движенія при Александрѣ I" (Вѣстникъ Европы 1870 и 1871 гг., No 2). Возникшая во вторую половину александровскаго царствованія реакція европейскому образованію и реформамъ въ европейскомъ духѣ опиралась главнымъ образомъ на идею народности, на то славянофильское ученіе, котораго держались Шишковъ, Растопчинъ, Магницкій и которое въ наши дни эксплуатируютъ писаки "Москов. Вѣдом.", "Зари" и всѣ явные и тайные враги реформъ. Собственно въ литературной славянофильской партіи это ученіе отличалось всегда наивно" искренностью и крайнею неопредѣленностью понятій и находило для себя твердую почву въ той невѣжественной массѣ, которая въ новой и прогрессивной мысли всегда расположена видѣть нарушеніе національной святыни. Въ офиціальныхъ же сферахъ понятіе народности носило очень опредѣленный характеръ. "Подъ народностью понимали statu quo, который и хотѣли сдѣлать единственной существующей и допускаемой формой народной жизни. Эта форма была подробно опредѣлена и внѣ ея не допускались никакія помышленія и никакія иныя¹ проявленія общественной жизни" (No 5, стр. 253). Впослѣдствіи этотъ принципъ народности былъ положенъ въ основаніе всей правительственной системы и началъ проводиться въ жизнь съ такою настойчивостью и послѣдовательностью, какія вовсе не были извѣстны при Александрѣ I. Энергичности дѣйствій въ этомъ направленіи много содѣйствовала тогдашняя европейская реакція, охватившая всѣ государства послѣ раззорительныхъ войнъ, необыкновенной и напряженной "дѣятельности Франціи и реставраціи стараго порядка вещей". Само собою разумѣется, что эта реакція прежде всего отразилась на образованіи.

   Дѣло народнаго образованія шло въ сущности въ тѣхъ-же формахъ, какія были даны ему въ царствованіе Александра... Положеніе науки въ обществѣ оставалось и теперь столь-же непрочно, какъ прежде... Народное образованіе по-прежнему ограничивалось только верхними свободными сословіями, въ очень небольшой степени существовало для низшаго городского населенія и вовсе не существовало для крестьянъ, т. е. именно для народу, для основы націи. Крѣпостное право продолжало дѣлать образованіе недоступнымъ для крѣпостного сословія. Оно было недоступно и для цѣлой народной массы, -- не только по матеріальному положенію этой массы, но и по принципу, который находилъ образованіе безполезнымъ и даже вреднымъ для низшихъ классовъ и который втеченіи всего описываемаго періода съ упорствомъ старался подавлять "необузданное стремленіе молодыхъ людей изъ низшихъ сословій въ высшему образованію, изъемлющему ихъ изъ первобытнаго состоянія безъ пользы для государства". Этотъ принципъ дѣйствовалъ вполнѣ успѣшно. Положеніе университетовъ нѣсколько" поправилось, сравнительно съ послѣдними годами александровскаго царствованія, когда министромъ былъ сдѣланъ человѣкъ образованный -- Уваровъ...

   "Литература, взятая въ цѣломъ, не говоритъ о самыхъ капитальныхъ, насущныхъ вопросахъ жизни, о которыхъ уже говорилово времена импер. Александра не только общественное мнѣніе образованнѣйшихъ круговъ, но отчасти даже и печать, какъ ни была она тогда непривычна къ подобнымъ предметамъ. Такъ литература ни словомъ не заикалась о политическихъ предметахъ, о внутреннихъ дѣлахъ, о необходимости реформъ въ учрежденіяхъ административныхъ и судебныхъ, о крестьянскомъ вопросѣ, однимъ" словомъ, обо всемъ, что касалось государства и управленія. Литература какъ-будто не подозрѣваетъ этихъ вопросовъ, не можетъ заявить, что желала-бы ими заниматься. Въ своихъ Лучшихъ представителяхъ она вся ушла въ чистую художественность, стремилась въ отвлеченной философіи, ставила общіе нравственные вопросы. Публицистика, можно сказать, совершенно не существовала. Однакожъ, несмотря на то, что такимъ образомъ литература стояла внѣ собственно политическихъ и общественныхъ вопросовъ, въ ея философскомъ, историческомъ, поэтическомъ содержаніи-сказывалась очень ясная общественная тенденція: ея отношеніе къ господствующимъ понятіямъ и порядкамъ было существенно отрицательное. Ея отвлеченныя представленія, ея" идеалы слишкомъ мало вязались съ той дѣйствительностью, какую представляла русская жизнь. Благодаря теоретическимъ изученіямъ и внутреннимъ инстинктамъ, для этой литературы открывались иныя перспективы, которымъ она не могла не отдать предпочтенія: въ исторіи оно начинала открывать народные элементы, которыхъ не видѣла и не признавала система, и которымъ очевидно должна была предстоять своя будущность. Не примиряясь съ теоретическимъ смысломъ системы, эта литература еще. меньше могла признать нормальность и цѣлесообразность ея практическихъ примѣненій. Разъ получивши интересъ къ общечеловѣческимъ идеаламъ, познакомившись болѣе серьезно, чѣмъ то бывало прежде, съ содержаніемъ и исторіей европейскаго просвѣщеніе, эта литература не могла не взглянуть съ болѣе широкой точки зрѣнія и болѣе искренно на явленія русской дѣйствительности. Ставя уже теперь вопросъ о народномъ благѣ и развитіи своимъ основнымъ интересомъ, литература, изъ своего теоретическаго удаленія, больше и больше подходила къ народной жизни, которая и стала исходнымъ пунктомъ ея стремленій: одни идеально возвеличивали народъ, думая въ этой философской, исторической и поэтической идеализаціи его открыть пути его возрожденія; другіе искали тѣхъ-же самыхъ путей въ критическомъ анализѣ дѣйствительности, въ сознаніи слабыхъ сторонъ народа въ его прошедшемъ и настоящемъ, находя въ этомъ сознаніи первый шагъ его дѣйствительнаго совершеннолѣтія (стр. 350).

   "Романтическая напыщенность, внѣшній блескъ и отсутствіе содержанія, непониманіе дѣйствительности, отличающія романтическую школу, любопытнымъ образомъ отражаются и въ тогдашнемъ искуствѣ, особенно въ томъ, которое болѣе замѣтнымъ образомъ было связано съ тенденціями времени и хотѣло въ своей сферѣ служить имъ. Прославленныя тогда картины Брюлова представляютъ много общаго съ романтическимъ "размахомъ" Кукольника. Въ то время поставлено было нѣсколько памятниковъ знаменитымъ русскимъ людямъ, и эти памятники отличаются замѣчательной неестественностью и отсутствіемъ сознанія мѣста, времени и народа: таковъ Ломоносовъ, поставленный подъ полярнымъ кругомъ въ античной вяготѣ, едва прикрываемый какой-то мантіей; такова фигура Кліо, поставленная въ губернскомъ городѣ для изображенія Карамзина. Натянутая торжественность и фальшивость этихъ произведеній бросалась въ глаза даже иностранцамъ {См., напримѣръ, нѣсколько отзывовъ объ этихъ и подобныхъ произведеніяхъ у Жюстина, Диксона, и проч.}" (стр. 343).

   Въ настоящее время "Вѣстникъ Европы" съ особеннымъ вниманіемъ занимается разработкой реальнаго образованія, хотя этотъ вопросъ нисколько не вяжется съ общимъ характеромъ журнала, почти игнорирующаго положительное знаніе нашего времени и двѣ трети своего состава посвящающаго старичкамъ. И это такая-же случайность, какъ и все въ этомъ журналѣ, гдѣ рядомъ съ безцвѣтной и пустѣйшей статьей какого-нибудь г. Стороженки, вдругъ, ни съ того, ни съ сего печатается живая и яркая статья какого-нибудь анонимнаго автора; гдѣ можно встрѣтить такія критическія рецензіи, которыя противорѣчатъ всему, что говорилось прежде и, что говорится въ той-же книжкѣ журнала. А между тѣмъ, и этотъ старчески-юношескій органъ не избѣгалъ наѣздническихъ набѣговъ г. Каткова. Для московскаго Булгарина нѣтъ никакого дѣла до того, какъ примется его инсинуація мыслящей частью общества, но ему нужно дать своей инсинуаціи тотъ или другой практическій исходъ. Эта спекуляція въ инсинуаціи сдѣлалась такимъ обыкновеннымъ явленіемъ въ нашей журналистикѣ, что не знаешь, гдѣ лежитъ граница между свистомъ какого-нибудь воскреснаго гаера, въ родѣ Незнакомца, и журнальнымъ фискальствомъ какого-нибудь Стебницкаго. Все смѣшалось, все перепуталось въ этомъ хаосѣ бездарности, наемнаго сочинительства и жидовствующаго барышничества.

   Въ заключеніе мы укажемъ на одну черту, которой мы вполнѣ симпатизируемъ въ "Вѣстникѣ Европы" и которая дѣлаетъ ему честь, при настоящемъ упадкѣ литературной совѣсти. Это безпристрастіе его критическихъ отзывовъ, это отсутствіе той мѣщанской concurrence de métier, которая такъ процвѣтаетъ въ лоскутныхъ рядахъ нашего литературнаго рынка. Въ то время какъ "Отечественныя Записки" часто умалчиваютъ въ своемъ критическомъ отдѣлѣ о появленіи книгъ, заслуживающихъ полнаго вниманія публики, придерживаясь въ этомъ случаѣ извѣстной теоріи Карповича, что чѣмъ хуже моему сосѣду, тѣмъ лучше моей лавочкѣ,-- "Вѣстникъ Европы" не оставляетъ безъ отзыва мало-мальски выдающееся явленіе, хотя-бы оно и расходилось съ интересами его редакціи. Умѣть становиться выше личныхъ мелкихъ разсчетовъ въ сферѣ общественной дѣятельности -- это значитъ понимать истинное назначеніе печатнаго слова. Духъ партіи, низводимый до мелкихъ интересовъ эгоистическаго кружка, уже не духъ партіи, а грубое отстаиваніе своихъ личныхъ цѣлей или кумовство. Публицистъ только тогда и имѣетъ право на наше вниманіе и уваженіе, когда онъ постоянно видитъ передъ собой общее дѣло, и въ пользу его жертвуетъ всѣми своими индивидуальными симпатіями и антипатіями. "Отечественныя Записки" ни однимъ словомъ не обмолвились,-напримѣръ, о прекрасной книгѣ г. Пыпина: "Общественное движеніе при Александрѣ I", и ужь, конечно, промолчали о ней не потому, чтобы имъ мѣшало что-нибудь разобрать ее, а потому, что г. Пыпинъ, работавшій нѣкогда съ гг. Щедринымъ и Елисѣевымъ, теперь не съ ними... Это мелочное чувство моихъ и твоихъ, эта умственная ограниченность, это жалкое непониманіе закона солидарности, разъединяя нашу журналистику, обезсиливаетъ ее окончательно и изъ нѣкоторыхъ органовъ дѣлаетъ что-то въ родѣ домашней стирки бѣлья. И это особенно грустно въ то время, когда честная мысль и честный дѣятель тонутъ въ общемъ болотѣ инсинуацій, клеветы и невѣжества. Мы съ презрѣніемъ относимся въ какой-нибудь "Зарѣ" за ея литературныя нашептыванія и подглядыванія, но развѣ можно уважать того публициста, который игнорируетъ или унижаетъ репутацію дѣятеля, полезнаго прогрессивной идеѣ своего поколѣнія? Въ тѣхъ-же "Отечественныхъ Запискахъ" недавно былъ напечатанъ маленькій библіографическій отзывъ, о "Сочиненіяхъ" г. Шелгунова и предложенъ вопросъ: полезны-ли онѣ нашему обществу? Ужь, конечно, дѣятельность Краевскаго гораздо полезнѣе, чѣмъ Шелгунова и такія статьи какъ "Дарвинъ или Оффенбахъ", Михайловскій или Марцинкевичъ, въ тысячу разъ болѣе необходимы намъ, чѣмъ статьи Шелгунова. Но по отношенію къ г. Шелгунову, эта фарисействующая тактика еще понятна, потому-что онъ работалъ въ одномъ журналѣ съ Писаревымъ, о которомъ какой-то блаженный тѣхъ-же "Отечественныхъ Записокъ" отозвался, какъ о легкомысленномъ мальчишхѣ, но для насъ непонятно, какимъ образомъ "Отечественныя Записки", не насилуя своей совѣсти, могли отозваться о литературной дѣятельности г. Ю. Жуковскаго, не только какъ о безполезной и легкомысленной, но и вредной. (См. "Отечеств. Записки", No 4, Лит. дѣят. Ю. Г. Жуковскаго, стр. 248). Вѣдь г. Жуковскій работалъ съ тѣми-же лицами, которыя теперь лицедѣйствуютъ противъ него въ "Отечественныхъ Запискахъ"; мы знаемъ, что онъ былъ однимъ изъ первыхъ сотрудниковъ г. Некрасова и наполнялъ своими статьями чуть,-ли не четвертую часть каждой книжки его журнала. Почему-же онъ тогда былъ не легкомысленъ и безвреденъ, а теперь канканирующій философъ "Отечественныхъ Записокъ", г. Михайловскій, подводитъ всю его дѣятельность къ итогу чистаго нуля? И это продѣлывается съ такимъ умиленіемъ въ искренности, съ такимъ христіанскимъ возведеніемъ очей горѣ, что краснокожій, съѣдающій своего врага изъ другого племени, отвернулся-бы отъ этого зрѣлища. "Вѣстникъ Европы" обходитъ всѣ эти дрязги, всю эту такъ называемую кружковую грязь, и за это можно простить ему многое множество его старческихъ немощей и грѣховъ.

   Переходимъ къ журналамъ, просвѣщавшихъ насъ за 1871 г.

   Было время, когда опредѣленное направленіе періодическаго изданія считалось первымъ условіемъ его жизни и вліянія на читающую публику. Такъ и дѣйствовали всѣ лучшіе наши органы; у нихъ было то или другое міросозерцаніе, котораго они строго держались и на высоту котораго ставили своихъ читателей. Это. особенно важно у насъ, гдѣ сбивчивость понятій и кое-какія отрывочныя и непереработанныя знанія доходятъ до настоящаго вавилонскаго столпотворенія; ежедневно приходится слышать мнѣнія, произносимыя однимъ и тѣмъ-же лицомъ, у котораго на плечахъ одинъ и тотъ-же мыслительный аппаратъ, но мнѣнія до того противоположныя, что какъ-будто ихъ выражаютъ люди діаметрально-различныхъ партій и міровоззрѣній. Нашъ либералъ обыкновенно начинаетъ прогрессивными идеями и оканчиваетъ ретроградными; какъ птица, онъ поетъ нѣсколько лѣтъ въ одномъ тонѣ и вдругъ, оставляя этотъ тонъ, переходитъ въ другой и также развязно и свободно продолжаетъ каркать чернымъ грачомъ, какъ онъ распѣвалъ прежде щегломъ или коноплянкой. Ко всѣмъ мнѣніямъ онъ, пристраивается съ одинаковой легкостію и въ самыхъ разнообразныхъ кружкахъ оріентируется, какъ свой человѣкъ. Этимъ между прочимъ объясняется необыкновенная его способность уживаться со всевозможными понятіями, взглядами и убѣжденіями,-- способность переходить изъ одного лагеря въ другой и говорить одно, а дѣлать другое. То-же самое происходитъ и въ журналистикѣ, особенно въ нашихъ безцвѣтныхъ и безсодержательныхъ газетахъ, гдѣ квартеты Крылова каждый день раздираютъ намъ уши, гдѣ верхніе столбцы постоянно противорѣчатъ нижнимъ и разный сбродъ мыслишекъ выдается за цѣльную я строго-выдержанную идею. Въ этомъ отношеніи одинъ г. Краевскій могъ-бы представить цѣлый списокъ направленій, которыхъ онъ держался по понедѣльникамъ и оставлялъ ихъ по четвергамъ; то реалистъ, то классикъ, то западникъ, то славянофилъ, то сепаратистъ, то централизаторъ, этотъ журнальный эквилибристъ перепробовалъ всѣ направленія и всѣмъ одинаково измѣнилъ. Что-же это доказываетъ? Доказываетъ отсутствіе всякихъ убѣжденій и смутность понятій того общества, которое весь этотъ сумбуръ принимаетъ за выраженіе идей и чувствъ своего времени. При такомъ хаосѣ мнѣній, обращающихся въ публикѣ, и хамелеонствѣ журнальныхъ строчилъ, главнымъ достоинствомъ періодическаго изданія должна быть дѣльность его міровоззрѣнія и строго-выдержанный тонъ. Когда одна руководящая идея связываетъ всѣ отдѣльныя части, разнообразные факты и взгляды, тогда читатель легко становится на извѣстную точку зрѣнія и выработываетъ себѣ тотъ или другой ясно-очерченный и сознательный образъ мыслей и чувствъ. Это уже не пузырь, надуваемый разными вѣтрами, а человѣкъ мыслящій и убѣжденный. Въ какой-бы сферѣ общественной дѣятельности онъ ни вращался, его идеи и поступки будутъ имѣть опредѣленный характеръ, его стремленія ясны я онъ не станетъ говорить да тамъ, гдѣ нужно сказать нѣтъ. Вы всегда знаете, съ кѣмъ имѣете дѣло, а это едва-ли не самое высшее достоинство общественнаго дѣятеля.

   Ваше время -- время сумбурной, переметной журналистики Этимъ подхалюзинскимъ качествомъ отличаются даже ученые органы, гдѣ холодное и всегда безпристрастное филистерство, казалось-бы, могло спасти ихъ отъ общаго интеллектуальнаго упадка. Вотъ передъ нами журналъ, журналъ научный и критико-библіографическій, издаваемый профессоромъ и трактующій все о матеріяхъ высокихъ. Задача этого журнала состоитъ въ томъ, чтобы распространять въ обществѣ положительныя научныя знанія -- задача заслуживающая полнаго нашего сочувствія. Никто, конечно, не нуждается больше насъ въ знаній, какъ дѣйствительной общественной силѣ, и нигдѣ эта сила не можетъ найдти себѣ таково широкаго и полезнаго примѣненія, какъ у насъ, гдѣ традиція и рутина господствуютъ во всей своей прелести. И если-бы "Знаніе" понимало свою задачу и умѣло пользоваться богатыми матеріалами европейской науки для выполненія своей программы, то оно могло-бы быть интереснымъ и строго-выдержаннымъ органомъ. Безцензурный выходъ его даетъ ему возможность располагать своими матеріалами болѣе свободно, чѣмъ это доступно подцензурному журналу; ничтожный объемъ его отъ 10--12 листовъ небольшого формата, сравнительно съ нашими толстыми журналами, -- ставитъ редакцію въ самое выгодное положеніе: работа ея значительно этимъ облегчается, особенно въ журналѣ, котораго двѣ трети наполнены только переводами.

   Наконецъ, за эти 10 и 12 листовъ, составляющихъ каждый No, редакція беретъ съ своихъ годовыхъ подписчиковъ 3 р. с., что по отношенію, напримѣръ, къ "Отечественнымъ Запискамъ" составитъ почти вдвое дороже. При всѣхъ этихъ условіяхъ, кажется, "Знаніе" могло-бы сдѣлаться журналомъ не только общедоступнымъ, но и дѣйствительно серьезнымъ и въ то-же время живымъ и развивающимъ. Но что-же это такое на самомъ дѣлѣ? Это самый жалкій сборникъ разныхъ объѣдковъ, падающихъ отъ трапезы европейскаго ума, что-то въ родѣ миніатюрнаго лукошка, въ которое складываетъ всякій что ему угодно, не спрашивая редактора, такъ-что онъ самъ иногда не знаетъ, что лежитъ я что творится въ его ученомъ лукошкѣ. Такъ, напримѣръ, на обложкѣ августовской книжки "Знанія" онъ заявляетъ,-- что "первая часть и главы второй части сочиненія Дарвина" (Происхожденіе человѣка), напечатаннаго въ его журналѣ, "переведены вполнѣ". Это онъ заявлялъ въ августѣ, а въ сентябрѣ уже оказывается, что та-же первая часть и главы второй -- "переведены почти буквально". Но и это не то. Въ предисловіи къ самому изданію покупатель хлѣбниковскаго Дарвина уже оповѣщается, что только съ IV главы первой части начинается переводъ буквальный. Чемуже вѣрить? Тому-ли, что первая часть Дарвина переведена вполнѣ, или почти буквально, или только съ IV главы переводъ идетъ буквальный? А вотъ дескать -- купите и провѣрьте сами; но, сколько намъ помнится, такихъ не любо-не-слушай, не печаталъ самъ Качъ о своихъ Мельхіорахъ. Такимъ образомъ, остается предположить одно изъ двухъ: или г. Хлѣбниковъ хотѣлъ выдать своего обдерганнаго Дарвина за полный переводъ, или въ своей неподражаемой наивности онъ дѣйствительно не вѣдаетъ, что творится въ его "Знаніи."

   Въ томъ-же журналѣ, гдѣ печатался переводъ Дарвина, мы встрѣчаемъ статью: "Реальныя основы мистическихъ явленій" -- статью, озадачивающую читателя не столько своимъ заглавіемъ, сколько содержаніемъ. Авторъ ищетъ реальныхъ основъ въ облаете мистическихъ вѣрованій, т. е. тамъ, гдѣ ихъ нѣтъ и не можетъ быть. Реализмъ и мистицизмъ, какъ два діаметрально-противоположныя начала, взаимно исключаютъ другъ друга, и мистицизмъ мыслимъ только до тѣхъ поръ, пока не прикоснулось къ нему реальное знаніе. Но такъ-какъ авторъ считаетъ египетскихъ жрецовъ "высокими научными авторитетами" (февраль, стр. 134), то не менѣе высокими учеными авторитетами ему слѣдуетъ признать маговъ, колдуновъ, всякаго рода фокусниковъ, и всѣхъ ихъ причислить къ категоріи реалистовъ. Поэтому г. Сумароковъ, авторъ недавно разобранной нами книжки ("Дѣло", No 10): "Что такое спиритизмъ и его явленія?" имѣлъ полное право сослаться на журналъ " Знаніе" вмѣстѣ съ извѣстными спиритами нашего времени и такими юродивыми, какъ г. Мальчевскій. Но г. Сумароковъ искренно оплакиваетъ заблужденія нашего вѣка, который допустилъ науку сдѣлаться слишкомъ реальною, а журналъ "Знаніе, напротивъ, ищетъ реальныхъ основъ въ верченіи столовъ, чревовѣщаніи, въ вызываніи духовъ, загробныхъ тѣней и т. п. Впрочемъ такъ думаетъ не только "Знаніе", но и проповѣдникъ спиритизма въ Лейпцигѣ гр. Пронинскій, который "логиченъ не только въ своемъ, но и въ нашемъ смыслѣ,-- какъ рекомендуетъ его "Знаніе",-- когда онъ требуетъ, чтобы спиритизмъ перестали называть мистицизмомъ" (стр. 146). И далѣе объясняется, почему оный Пронинскій логиченъ. "Дѣйствительно, продолжаетъ философствовать "Знаніе", ученіе о физическомъ проявленіи духовъ представляется совершенно несомнѣннымъ, фактически доказаннымъ (вотъ тутъ-то и начинаются реальныя основы!) предметомъ глубочайшаго убѣжденія; слѣдовательно, оно съ начала до конца лишено для него всего темнаго и неяснаго, вполнѣ сознано имъ и нисколько не носитъ въ себѣ таинственнаго, мистическаго характера" (ibid.). Что такое физическое проявленіе духовъ -- это можетъ объяснить только великій спиритъ Пронинскій и не менѣе великій авторъ "Реальныхъ основъ мистицизма"; что-же касается яснаго сознанія того, что не подлежитъ никакому сознанію, а есть дѣло или ловкаго шарлатанства, или наивнаго довѣрія къ нему, то мы думаемъ, что и Иванъ Корейша, поплевывая въ батистовые платки московскихъ барынь и увѣряя ихъ, что онѣ уносятъ отъ него съ этими платками чудотворное средство противъ всякихъ болѣзней, также выдавалъ свои фокусы за глубочайшее убѣжденіе въ ихъ реальности.

   Къ какимъ плачевнымъ результатамъ иногда доводитъ спиритизмъ "Знанія" писателей его -- это можно видѣть изъ двухъ статей г. Хлѣбникова: "Ученіе объ энергіи". Въ этихъ статьяхъ г. Хлѣбниковъ додумался своимъ умомъ до самыхъ энергическихъ совѣтовъ относительно рабочихъ. Дѣло въ томъ, что, по мнѣнію редактора "Знанія", рабочимъ, таскающимъ 10 часовъ въ день кули изъ анбаровъ на суда, не слѣдуетъ платить никакой задѣльной платы, потому-что этого требуетъ наука,-- да, читатель, наука г. Хлѣбникова. Это обстоятельство до такой степени любопытно, что мы позволимъ себѣ познакомить нашихъ читателей съ познаніями профессора физики г. Хлѣбникова. Говоря о механической работѣ, онъ опредѣляетъ ее соединеніемъ двухъ факторовъ, сопротивленія и высоты, такъ-что высота составляетъ непремѣнное условіе того, чтобы считать работу механической, а такъ-какъ, по мнѣнію г. Хлѣбникова, только такая работа имѣетъ право на вознагражденіе, то всякій механическій трудъ, совершаемый "по горизонтальной плоскости, не долженъ оплачиваться. Если мужикъ пашетъ землю, то хотя онъ и преодолѣваетъ при этомъ сопротивленіе. въ сцѣпленіи частицъ земли, но онъ движется по горизонтальной плоскости, стало быть не производитъ механической работы, а потому -- какъ это пріятно слышать такому политико-эконому, какъ стихотворецъ Фетъ!-- наука повелѣваетъ оставить его, не поэта Фета, а мужика безъ всякаго вознагражденій Вотъ если-бы онъ сталъ пахать землю снизу вверхъ, въ родѣ горы Мои-Блана или Жигулевскихъ горъ, то можно и вознаградить его. Открытіе этого новаго экономическаго закона для опредѣленія труда и задѣльной платы, превосходящее все, что только могли открыть Мальтусъ и Рикардо, измѣняетъ радикально весь соціальный строй современныхъ обществъ. Такъ-какъ большая часть земледѣльческаго населенія работаетъ на горизонтальной плоскости, а также по той-же плоскости таскаютъ разныя тяжести милліона поденьщиковъ, то ихъ можно предоставить голодной смерти, не давая имъ ни-одной копейки за ихъ трудъ, непризнаваемый трудомъ г. Хлѣбниковымъ. Но, позвольте, нужно-ли вознаградить профессора, стоящаго на горизонтальной плоскости, т. е. на кафедрѣ, и испускающаго звуки по горизонтальному направленію? По теоріи г. Хлѣбникова -- не нужно. Но вѣдь это ужасно! Представьте, что военный министръ пожелаетъ примѣнить эту теорію на практикѣ и профессорамъ медицинской академіи прикажетъ не выдавать больше жалованья на томъ законномъ основаніи, что они на лекціяхъ испускаютъ звуки не, а по горизонтальной плоскости. Да, это ужасно, но г. Хлѣбниковъ, изъ уваженія въ своей наукѣ, долженъ согласиться, что это будетъ совершенно справедливо. Точно также будетъ справедливо вознаградить механическую работу каждаго, кто полѣзъ бы на колокольню, чтобы полюбоваться окрестными видами, потому-что это дѣйствительный трудъ по опредѣленію профессора физики.

   Впрочемъ дѣло объясняется очень просто. Если-бы г. Хлѣбниковъ потрудился познакомиться хоть, напримѣръ, съ механикой Вейсбаха, о существованія которой ему, какъ видно, неизвѣстно, то въ головѣ редактора "Знанія" все было-бы благополучно и никакой новой соціальной реформа онъ не предложилъ-бы читателямъ своего ученаго журнала. У Вейсбаха на стр. 152, т. I г. Хлѣбниковъ прочиталъ-Бы, что "механическая работа выражается произведеніемъ не "сопротивленія на высоту" (это ваше собственное измышленіе), а "сопротивленія или силы на путь, пройденный по направленію этой силы". Слѣдовательно и профессоръ, испускающій звуки по горизонтальному направленію, хотя-бы въ этихъ звукахъ не боло ничего, кромѣ бурчанія, имѣетъ полное право на вознагражденіе. И это второй экономическій законъ, открытый г. Хлебниковымъ. Онъ думаетъ, что количество задѣльной платы должно сообразоваться съ количествомъ механической работы. Это новое открытіе не менѣе важно, какъ и первое. До сихъ поръ экономическая паука принимала за критерій оцѣнки труда его относительную полезность, и, сообразно этой, нормѣ, если не на практикѣ, то въ теоріи опредѣляла задѣльную плату. Но, очевидно, критерій этотъ никуда не годится, потому-что г. Хлѣбниковъ не согласенъ съ нимъ. Гораздо лучше принять за норму опредѣленія задѣльной платы количество механической работы; тогда всѣ будутъ довольны и справедливость на землѣ восторжествуетъ. Танцоръ, натирающій балетную сцену впродолженіи трехъ или четырехъ часовъ, долженъ получить гораздо большее вознагражденіе, чѣмъ Дарвинъ, простоявшій только два часа надъ микроскопомъ, при изслѣдованіи какого-нибудь научнаго вопроса. Точно также носильщикъ, протащившій на своихъ плечахъ какой-нибудь тяжелый грузъ изъ пятаго этажа внизъ, долженъ быть вознагражденъ гораздо хуже, чѣмъ модная барыня, сдѣлавшія въ день пятьдесятъ визитовъ. Но что-же дѣлать!.. Вѣдь этого требуетъ ученое "Знаніе".

   Вообще наука для "Знанія" -- это всеисцѣляющій талисманъ, что-то въ родѣ жизненнаго элексира средневѣковой магіи. Въ ст. "Русское естествознаніе и русская жизнь" редакція "Знанія" высказываетъ свою profession de foi и всѣ надежды въ переустройствѣ нашей жизни возлагаетъ на науку. И хоть-бы тысячи лѣтъ потребовались для того, чтобы наука вступила на этотъ реформирующій путь, -- безъ нея, по мнѣнію "Знанія", нечего и думать объ улучшеніи настоящаго нашего положенія. Но когда она придетъ, мы вдругъ перейдемъ въ обѣтованную землю, гдѣ потекутъ медовыя рѣки въ кисельныхъ берегахъ; тогда не будетъ ни голода, ни болѣзней, ни интригъ и обмана, однимъ словомъ, наступитъ золотой вѣкъ для человѣчества. И все это совершится только потому, что всѣ мы будемъ также учены, какъ г. Хлѣбниковъ, всѣ превратимся въ академиковъ, профессоровъ, сочинителей, подобныхъ автору "Реальныхъ основъ" и т. д. Но чтобы, приблизить эту благословенную эподу, мы рекомендовали-бы редакціи "Знанія" издавать болѣе осмысленный журналъ и не брать за него такъ дорого. Вѣдь 8 р. за какой-то сборникъ полу-переводныхъ, полукомпилятивныхъ и, что хуже всего, самостоятельныхъ статей г. Хлѣбникова -- безбожная цѣна. А главное -- она несогласна съ собственной теоріей его, потому-что "Знаніе" не отличается ни высотой, ни количествомъ механическаго труда; такими тощенькими и жиденькими книжками можно было-бы двигать науку впередъ много-много рубля за три.

   Вѣроятно, намъ еще придется поговорить о "Знаніи" болѣе обстоятельно, если оно не уморитъ со скуки своихъ читателей и само не умретъ съ ними; но теперь мы должны ограничиться только бѣглымъ очеркомъ. Все, что выработало русское филистерство за послѣднее время, сносится въ "Знаніе". Холодомъ бездушіемъ такъ и вѣетъ отъ него; самый тонъ изложенія, докторальный, сухой и часто туманный, отталкиваетъ отъ этой профессорской говорильни. Есть хорошія переводныя статьи, на обложкѣ стоятъ почтенныя имена, но все это не связывается ничѣмъ общимъ и хорошее исчезаетъ среди никуда негоднаго хлама. Болѣе сообразительная и опытная редакція могла-бы и изъ этого матеріала составить порядочный журналъ, но редакціи въ "Знаніи" нѣтъ никакой. Иначе, переводъ Дарвина не вышелъ-бы въ такомъ жалкомъ и извращенномъ видѣ. Какъ мы замѣтили выше, редакціи даже не было извѣстно, переводится-ли Дарвинъ вполнѣ и буквально или передается своими словами и въ сокращеніи. Наконецъ, если-бы г. Хлѣбниковъ занялся составленіемъ фельетоновъ, вмѣсто ученыхъ статей, а какой-то К., лепечущій о соціологіи, посвятилъ-бы свой талантъ хоть теоріи танцевъ, вмѣсто такихъ экономическихъ статей, какъ "Школа Керри", то "Знаніе" пріобрѣло-бы хоть нѣкоторую занимательность, ничего не проигравъ отъ этого въ своей основательности...

Серафини.

"Дѣло", No 11, 1871

http://az.lib.ru/s/shashkow_s_s/text_1871_11_zhurn_obozr_oldorfo.shtml

Аннотация:
Беседа. Журнал ученый, литературный и политический, 1871.- "Семья и Школа". Педагогический журнал. 1871 г. Спб.- "Переводы лучших иностранных писателей для детского чтения". Иллюстрированный журнал с особым приложением. 1871 т. Спб.

ЖУРНАЛЬНОЕ ОБОЗРѢНІЕ.

Бесѣда. Журналъ ученый, литературный и политическій, 1871.-- "Семья и Школа". Педагогическій журналъ. 1871 г. Спб.-- "Переводы лучшихъ иностранныхъ писателей для дѣтскаго чтенія". Иллюстрированный журналъ съ особымъ приложеніемъ. 1871 т. Спб.

Запѣли молодцы: кто въ лѣсъ, кто по дрова.

   Давно уже было замѣчено, что Москва и Петербургъ составляютъ два противоположные полюса въ умственной жизни русскаго общества, что, несмотря на кровное родство этихъ двухъ братцевъ отъ одной родной матери, ихъ всегда раздѣляло чувство антипатіи, какое только можетъ раздѣлять коренного русскаго барина въ широкой медвѣжьей шубѣ отъ жиденькаго чиновника въ триковомъ, подбитомъ ватою, пальто. Это чувство явилось и никогда не прекращалось съ тѣхъ поръ, какъ Петръ I перенесъ центръ тяжести политической, общественной и интеллектуальной жизни Россіи съ холмистыхъ береговъ Дузы на низменные и туманные берега Невы; съ той самой минуты, какъ этотъ "великій плотникъ" Россіи рѣшилъ --

   

   Въ Европу прорубить окно

   Ногою твердой стать при морѣ,

   

   Москва сдѣлалась фокусомъ соединенія всего недовольнаго петровской реформой, всего служилаго и обойденнаго чинами, всего инвалиднаго въ литературѣ, искуствѣ и промышленности, всего желающаго перемѣнить узенькое триковое пальто на широкій халатъ и зажить сытой и самодовольной жизнію дилетанта. Еще Бѣлинскій указалъ на эту особенность Москвы. У нея во всемъ и на всемъ, говорилъ онъ,-- печать семейственности: и удобный домъ, обширный, но, тѣмъ не менѣе, для одного семейства; широкій дворъ, а у воротъ, въ лѣтніе вечера, многочисленная дворня. Вездѣ разъединенность, особность; каждый живетъ у себя дома и отгораживается отъ сосѣда. Это еще замѣтнѣе въ Замоскворѣчьи, этой чисто-купеческой и мѣщанской части Москвы: тамъ окна завѣшаны занавѣсками, ворота на запоръ; при ударѣ въ нихъ раздается сердитый лай цѣпной собаки; все мертво или, лучше сказать, сонно; домъ или домишко похожъ на крѣпостцу, приготовившуюся выдержать долговременную осаду. Вездѣ семейство, и почти нигдѣ не видно общества... Нигдѣ столько не говорятъ о литературѣ, какъ въ Москвѣ, и между тѣмъ, въ Moсквѣ-то и нѣтъ никакой литературной дѣятельности, по крайней мѣрѣ, теперь. Если тамъ появится журналъ, то не ищите въ немъ ничего, кромѣ напыщенныхъ толковъ о мистическомъ значеніи Москвы, опирающихся на царь-пушкѣ и большомъ колоколѣ... но ищите ничего, кромѣ множества посредственныхъ стихотвореній къ дѣвѣ, къ лунѣ, къ Ивану-великому, Сухаревой башнѣ, а иногда -- повѣрите-ли?-- къ пѣнному вину, будто-бы источнику всего великаго въ русской народности; плохихъ повѣстей, запоздалыхъ еуждевій о литературѣ, исполненныхъ враждою въ Западу и прямыми, я косвенными нападками на тупость и безнравственность людей, непринадлежащихъ въ приходу этого журнала и неудивляющихся геніальности его сотрудниковъ. Если выйдетъ брошюра -- это опять или довольно грубая выходка противъ будто-бы гніющаго Запада, или какія-нибудь дѣтскія фантазіи съ самонадѣянными притязаньями на открытіе глубокихъ истинъ, въ родѣ тѣхъ, что Гоголи -- не шутя нашъ Гомеръ, а "Мертвыя души" -- единственный послѣ Иліады типъ истиннаго эпоса. Само собою разумѣется, что еслибы Бѣлинскій дожилъ до нашихъ дней, то нѣкоторыя черты этой характеристики онъ измѣнилъ-бы, нѣкоторыя прибавилъ-бы и ужъ, конечно, не безъ удивленія узналъ-бы, что кромѣ царь-пушки и большого колокола Москва пріобрѣла въ послѣднее время еще третью рѣдкость -- М. Н. Каткова. Этотъ послѣдній раритетъ особенно изумилъ-бы страстнаго и увлекавшагося всѣмъ новымъ Бѣлинскаго. "Какъ! сказалъ-бы онъ, -- въ этой смиренной, благочестивой Москвѣ и такія перемѣны! Кроткій, никогда незамутившій водою, М. П. Погодинъ, съ его "Москвитяниномъ", превратился въ литературнаго Держиморду "Московскихъ Вѣдомостей". А гдѣ эти чистокровные славянофилы, Аксаковы, Кирѣевскіе, Хомяковы, съ которыми я боролся изъ всѣхъ силъ впродолженіи всей моей литературной дѣятельности? Гдѣ они? Ихъ нѣтъ, какъ нѣтъ болѣе въ Москвѣ ни ворожбы на кофейной гущѣ, ни юродивыхъ, въ родѣ Ивана Яковлевича Корейши. Наконецъ, и сюда вторгся духъ европейскаго растлѣнія, занесенный парами желѣзныхъ дорогъ, и каждый день уничтожающій одно за другимъ старыя наслѣдственныя сокровища Москвы: длинные заборы и пустыри ея превращаются въ зданія новѣйшей архитектуры, физіономія громаднаго азіатскаго улуса принимаетъ европейскій видъ, старыя барскія палаты, гдѣ нѣкогда давались гомерическіе пиры во всю ширь русской натуры, теперь украшаются вывѣсками бакалейныхъ торговцевъ и банкирскихъ конторъ; вѣчно настраиваемая и никогда ничего путнаго неиздавшая изъ себя лира московскихъ поэтовъ или замѣнилась портфелемъ губернскаго чиновника, или тянетъ въ унисонъ съ инсинуаціями г. Каткова. въ самомъ сердцѣ московской традиціи -- въ славянофильствѣ, въ этомъ роскошнѣйшемъ цвѣткѣ, распустившемся на почвѣ кремлевскихъ холмовъ;-- и тутъ тлетворное дыханіе Запада оставило свой слѣдъ. Мы не видимъ болѣе того послѣдовательнаго, крѣпкаго своей исконной вѣрой славянофильства, которое было искренно убѣждено, что все, созданное реформой Петра, есть ложь, и что настоящая истина лежитъ въ премудрости домостроевскихъ временъ, что рано или поздно реставрація этой эпохи или, какъ сказалъ-бы Хомяковъ, этой духовной субстанціи должна наступить для процвѣтанія нашей народности; что вліяніе гніющаго Запада -- съ тѣхъ поръ, какъ мы отреклись отъ своей вѣковѣчной національности вмѣстѣ съ длинной бородой и длиннополымъ кафтаномъ, кромѣ золъ и неправды ничего не привило къ нашей жизни... Да, этого славянофильства уже болѣе нѣтъ, и его подточилъ еретическій Западъ, какъ это мы видимъ на славянофильскомъ органѣ, издаваемомъ въ Москвѣ, подъ названіемъ "Бесѣда".

   Замѣчательно, что только Москва всегда была главнымъ и постояннымъ разсадникомъ славянофильскихъ доктринъ; тамъ онѣ возникли, развились и каждый разъ, когда наступали понятныя движенія нашей мысли, онѣ разцвѣтали во всей своей красѣ. Правда, въ Петербургѣ были и есть славянофилы, но здѣсь они вырождались въ какое-то особое существо, которому мы затрудняемся найдти точное названіе. Покойный "Маякъ" былъ достойнѣйшимъ отпрыскомъ московскаго славянофильства, но именно потому, что онъ издавался въ Петербургѣ, редакторъ его Бурачокъ довелъ свое ученіе до крайнихъ нелѣпостей и логически пришелъ къ тому, что послѣ "Маяка" сдѣлались возможный только "Домашнія Бесѣда" и "Заря", т. е. послѣдняя ступень того умственнаго состоянія, которое терпится за стѣнами желтыхъ домовъ. Положитъ, что между славянофилами и такими господами, какъ Бурачокъ или философъ Косица, добивающій "Зарю" своими критическими юродствами, есть много общаго -- духовная субстанція ихъ почты одинакова, но есть и рѣзвое различіе, которое не позволяетъ намъ смѣшивать однихъ съ другими. Это различіе, прежде едва замѣтное, теперь сдѣлалось до такой степени важнымъ, что ни обязаны указать на него, отдавая полную справедливость общественному и литературному такту московскихъ славянофиловъ,-- такту, котораго они прежде не имѣли. Въ 9-й и 11-й книжкахъ нашего журнала (см. Внутр. и Журнал. обозрѣн.) мы показали отношеніи такого органа, какъ "Заря", къ ея литературнымъ противникамъ" Она борется съ ними не изъ-за мнѣній, она ищетъ оправданіи своему умственному худосочію не въ слабости на силѣ противоположнаго направленія, а въ инсинуаціяхъ, въ докладахъ, свойственныхъ не журналу, а какой-нибудь старой Управѣ благочинія. Независимо отъ тѣхъ темныхъ цѣлей, которыя неизбѣжно руководятъ всякимъ инсинуаторовъ, эти застѣночные пріемы, употребляемые литературнымъ органомъ, сами по себѣ достаточно говорятъ за безсиліе мысли. Убѣжденіе искреннее и честное, къ какому-бы роду оно ни принадлежало, не станетъ прибѣгать къ подобнымъ пріемамъ, не станетъ искать своей опоры въ клеветѣ и въ желаніи напакостить своему противнику подъяческимъ манеромъ. Это -- та послѣдняя ступень литературнаго паденія, съ которой уже никогда не поднимается общественный дѣятель. И мы вовсе не беремъ на себя роль пророка, если предскажемъ неминуемую смерть "Зари" послѣ ея инсинуаторскихъ набѣговъ. Журналъ, конечно, можетъ матеріально продолжать свое существованіе, находя себѣ въ разнообразитъ слояхъ публики извѣстную группу читателей но тѣмъ не менѣе онъ будетъ мертвымъ. Онъ мертвъ съ той минуты, когда отрекся отъ своего общественно-литературнаго призванія и сдѣлался, вмѣсто публициста, доносчикомъ. Вотъ этой-то чертой и отличало себя выродившееся петербургское славянофильство. То, что дѣлалъ Бурачокъ по наивности и недомыслію, -- Аскоченскій и Кашпиревъ дѣлаютъ съ полнымъ сознаніемъ, и тѣмъ оказываютъ самую плохую услугу пословному славянофильству; они уважаютъ его и готовятъ ему не особенно лестное будущее. "Бесѣда", какъ органъ московскихъ славянофиловъ, очень хорошо это поняла, и потоку поставила себя въ приличныя отношенія къ разномыслящимъ съ нею органамъ. Проектируя программу предстоящей ей дѣятельности и собираясь русить русское общество, она называетъ западниковъ мечтателями и людьми разочарованными, у которыхъ нѣтъ подъ ногами почвы. Это совершенно понятно и почти буквально то-же самое, что говорили славянофилы сороковыхъ годовъ; иначе "Бесѣда" и не можетъ говорить. Но она не обзываетъ своихъ противниковъ, подобно безчинствующей "Зарѣ", ни "отпѣтыми ультра-радикалами", ни "мѣдно-лобыми мозгляками", проповѣдниками разврата и невѣжества, которыхъ давно слѣдовало-бы прибрать къ ежовымъ рукавицамъ; напротивъ, "Бесѣда" признаетъ за ними, по крайней мѣрѣ, одно достоинство -- безкорыстіе ихъ стремленій къ идеаламъ западной идеи. "Отвратясь отъ народа, говоритъ она, ихъ мысль, въ своемъ благородномъ стремленіи въ свѣту и свободѣ, принуждена была отдаться безъ критическаго разбора всѣмъ потокамъ западной мысли, переходить отъ теоріи въ теоріи, отъ идеаловъ къ идеаламъ, созданнымъ духомъ западнымъ народовъ. Лишенная живого источника народнаго духа, безсильная мысль способна только или повторять чужое, или создавать одни призраки. Винить-ли наше юношество въ томъ, что оно, не имѣя реальной почвы подъ ногами и нетерпѣливо желая уничтожить сразу все зло въ нашей жизни, водворить въ ней правду и добро, со всѣмъ пыломъ предавалось увлеченіямъ? Въ ошибкахъ его не виновато-ли общество, въ которомъ оно не нашло здоровыхъ началъ для своей дѣятельности?" (No 1, стр. 121--122).

   Такъ говоритъ московскій славянофильскій органъ, который, подобно "Зарѣ", отворачивается отъ гнилого запада и желаетъ облагодетельствовать Россію силой и духомъ византійской традицій. Но, сходясь въ принципахъ съ "Зарей", онъ не считаетъ нужнымъ прибѣгать къ инсинуаціямъ и грязнымъ выходкамъ для защиты своего направленія. А это, повторяемъ, если и отрицательное, то все-же не малое достоинство журнала въ настоящій моментъ нашей шатающейся мысли.

   Но въ чемъ-же главная задача новаго славянофильскаго органа? Какая новая потребность нашего общественнаго развитія вызвала его къ жизни? Сколько помнится, на эти вопросы никогда славянофилы не отвѣчали ясно и категорически. Отдѣлываясь общими мѣстами и витійствуя на тему о народной самобытности, о какихъ-то и гдѣ-то глубоко засѣвшихъ коренныхъ основахъ славянскаго духа, о необходимости возвратить живую народную душу, о подъемѣ нашего философскаго синтеза, который какъ-то уживается у нихъ съ восточнымъ застоемъ мысли и преданія, они далѣе этихъ словъ не пошли, и какъ Бѣлинскій ни упрашивалъ ихъ показать наконецъ ихъ душу живу, они продолжали лепетать свои безсвязныя фразы и сакраментальный заклинанія. Даже капитальный вопросъ о народности, откуда отправлялись всѣ ихъ воззрѣніи, остался для нихъ чисто-діалектическимъ споромъ, чѣмъ-то въ родѣ гимнастической игры въ резиновый мячикъ. Передъ ними совершались политическія, соціальныя и нравственныя реформы, около нихъ работала наука, освѣтившая этотъ вопросъ новыми фактами и выводами, тамъ, на этомъ гниломъ Западѣ, въ послѣднія тридцать лѣтъ выстудили на сцену такія міровыя задачи, одна постановка которыхъ должна была-бы вывести изъ абстрактнаго созерцанія мало-мальски живого человѣка, а славянофилы точно спали въ это время, повторяя и повторяя старую пѣсню. Самая любовь къ народу, съ которымъ они ищутъ сліянія въ духѣ "Домостроя", для нихъ была лишь платоническимъ стремленіемъ. Они больше вздыхали объ этой любви, чѣмъ дѣлали. Кажется, гдѣ-бы лучше имъ было примѣнить эту любовь, какъ де въ дѣлѣ народнаго образованія, а между тѣмъ и тутъ славянофилы остались только при одномъ добромъ желаніи. Народныя книги, собраніе народныхъ преданій, пѣсенъ и организація народныхъ школъ составлялись западниками. Всѣ послѣднія реформы, коснувшіяся основныхъ сторонъ общественной жизни, совершились безъ ихъ участія и голоса; они были посторонними зрителями даже такого важнаго экономическаго переворота, какъ освобожденіе крестьянъ. Ни въ сознаніи общества, ни для поддержки правительства они ничего не сдѣлали въ этомъ отношеніи. Наконецъ разработка такого историческаго вопроса, какъ русская община, которую славянофилы принимаютъ за базисъ своихъ патріотическихъ выкликаній противъ гніющаго Запада, гдѣ будто-бы ея никогда не было,-- и эта terra incognita открыта не славянофилами, а нѣмцемъ Гакстгаузенонъ. Что-же дѣлали съ своей любовью къ народу, которой постоянно тычутъ намъ въ глаза эти философы, ведущіе свою родословную отъ попа Сильвестра, эти дилетанты разныхъ обновительныхъ и живительныхъ началъ духовной русской жизни? Упрекая западниковъ въ томъ, что подъ ихъ ногами нѣтъ никакой реальной почвы, что они отреклись отъ народа и отъ своей національности (какъ-будто стоитъ только захотѣть отречься отъ своей національности -- и ея какъ не бывало), они еще не показали, гдѣ-же лежитъ ихъ собственная почва -- въ до-петровской-ли Руси или она скрывается въ ростовской Сухаревой башнѣ за волшебными замками. Посмотримъ, что это на реальная почва у новыхъ славянофиловъ "Бесѣды".

   Въ 1-й книжкѣ своего журнала они помѣстили статью подъ заглавіемъ: Въ чемъ наша задачей -- статью туманную, тяжелую, исполненную всевозможныхъ противорѣчій, но дающую чувствовать, куда желаютъ они отправиться съ своими благими намѣреніями обрусить своихъ заблудившихся братьевъ. Читая, напримѣръ, Кирѣевскаго -- одного мнѣ столбовъ прежняго славянофильства, -- ни, по крайней вѣрѣ, ясно видимъ, что всѣ несчастій, обрушившіяся на русскую землю, начались ни раньше, ни позже, какъ послѣ Стоглаваго Собора; только послѣ него мы будто потеряли свою народность и отдались всѣмъ вакханаліямъ еретическаго Запада. "Одинъ фактъ въ нашей исторіи, говоритъ Кирѣевскій, объясняетъ намъ причину такого несчастнаго переворота; этотъ фактъ есть Стоглавый Соборъ. Какъ скоро ересь явилась въ церкви, такъ раздоръ духа долженъ былъ отразиться и въ жизни. Явились партіи; партія нововводительная одолѣла партію старины, именно потому, что старина была разорвана разномысліе". Оттуда"... (сочин. Кирѣвскаго, т. I стр. 199) ну, разумѣется, оттуда и начались всякія крамолы, измѣны, моровыя язвы, которыя г. Катковъ приписываетъ нигилизму, а г. Кирѣевскій Стоглавому Собору. Какъ ни смѣшна эта философія славянофильской мурмолки, но она, по крайней мѣрѣ, даетъ своему выводу осязательный фактъ. Если кто-нибудь захотѣлъ-бы утверждать, что наше западничество есть результатъ сатанинскаго навожденія, мы, разумѣется, попросили-бы психіатра освидѣтельствовать такого господина, но не могли-бы отрицать, что онъ высказываетъ свое мнѣніе совершенно ясно. Но что-же можно понять изъ слѣдующей, напримѣръ, фразы, которую пишетъ въ "Бесѣдѣ" славянофилъ нашего времени: "Истина есть -- въ этомъ не можетъ сомнѣваться никто! Отрицаніе существованія истины пришлось-бы основать на чемъ-нибудь признаваемомъ за непреложно-истинное; но такое отрицаніе было-бы отрицаніемъ самого отрицанія истины -- слѣдовательно положеніемъ и признаніемъ ея бытія. Всякая частная истина опирается на болѣе общую, и восходя такимъ образомъ отъ истины въ истинѣ, мы необходимо доходимъ до той, которая объясняетъ ихъ всѣ и существуетъ сама по себѣ -- до такъ-называемой "безотносительной (абсолютной) истины" (No 1, стр. 82). И вотъ такимъ-то философскимъ фокусничествомъ г. Юрьевъ объясняетъ намъ задачу, "Бесѣды" на 48 страницахъ; и это называется у славянофиловъ стать на реальной почвѣ! Но это-же въ наше время рѣшится говорить такую безтолковщину, къ такимъ непритворнымъ хладнокровіемъ, кромѣ какого-нибудь спирита или деревенской бабы, занимающейся ворожбой? Мы не говоримъ уже о томъ, что искатели абсолютныхъ истинъ причисляются въ наше время не просто къ людямъ наивнымъ, а нѣсколько тронутымъ.-- Кому придетъ въ голову увѣрять, напримѣръ, своихъ читателей, что "не арміи, не деньги, въ концѣ концовъ, побѣждаютъ враговъ народа, а сила его духа, энергія его личности и правое дѣло". Воображаемъ, какъ расхохотался-бы Бисмаркъ -- этотъ отъявленный идеалистъ -- слушая московскаго реалиста. Въ чемъ однакожъ реальная задача славянофильскаго органа? "Мы поставляемъ для насъ, говоритъ "Бесѣда", задачею содѣйствовать подъему философскаго духа въ нашемъ обществѣ и распространенію общечеловѣческихъ свѣденій, изученію нашей народной жизни, по возможности, безъ всякой предвзятой мысли, изученію жизни славянскихъ народовъ, какъ братьевъ общей для насъ съ ними славянской семьи, съ судьбами которой неразрывно связана наша будущность, и сравнительному изученію нашей жизни съ жизнію прочихъ европейскихъ народовъ* (стр. 128, No 1). Но почему-же эта задача можетъ быть задачей только "Бесѣды", а не всякаго другого органа, даже ультра-западнаго? И "Вѣстникъ Европы", к "Русскій Вѣстникъ" точно также могутъ сказать, что они занимаются и подъемомъ философскаго духа, я изученіемъ нашей народной жизни, и распространеніемъ общечеловѣческихъ знаній, и сравненіемъ нашей жизни съ жизнію другихъ народовъ. Если угодно, они даже большее имѣютъ право монополизировать себѣ эту задачу, чѣмъ "Бесѣда", а между тѣмъ они не вызываютъ изъ могилы великія тѣни Кирѣевскихъ, Аксаковыхъ и Хомяковыхъ и не выставляютъ на своемъ знамени славянофильскаго щита. Если; органъ общественной мысли стоитъ дѣйствительно на реальной почвѣ, онъ ясно и конкретно опредѣляетъ свою цѣль; онъ неуклонно идетъ въ этой пѣли, не расбрасываясь по сторонамъ и не проводя читателей по разнымъ дебрямъ. "Варя;, также какъ и "Бесѣда", намѣрена русить обасурманившееся иностраннымъ вліяніемъ русское общество, и говоритъ прямо, что Западная Европа сгнила _# до тла и только одна Россія цвѣтетъ и растетъ. Въ сущности то-же самое говоритъ и "Бесѣда", но почему-то у нея недостаетъ духа быть послѣдовательной до конца, высказаться откровенно, что только въ старой, до-петровской Руси -- идеалъ нашего благоденствія. Иначе и не поступали прежніе, логически вѣрные своей доктринѣ, славянофилы; они были послѣдовательны до мракобѣсія, и потому ихъ нравственная физіономія была опредѣленнѣе и рѣчи ихъ менѣе двусмысленны. Поэтому, упрекая западниковъ за ихъ мечты, не грѣшитъ-ли этимъ сама "Бесѣда" еще въ большей степени! Не даетъ-ли она повода двоимъ противникамъ думать, что на языкѣ ея одно, а на душѣ другое! Въ одномъ мѣстѣ она говоритъ: "Мы должны терпѣливо содѣйствовать его росту (т. е. народа) и, какъ-господину русской земли, предлагать тѣ сокровища знанія, доставляемыя намъ западною наукою, которыя онъ взять пожелаетъ;-- все, что добыто нами по милости его, за что заплатилъ онъ уже давно сторицею своимъ многолѣтнимъ и тяжелымъ трудомъ". Ну, и прекрасно! Ничего лучшаго не желаютъ народу и западники; всѣми силами своей души они стремились именно къ тому, чтобы перенести на русскую почву какъ можно болѣе сокровищъ европейской мысли. Такъ, повидимому, и вы думаете. Но вотъ въ другомъ мѣстѣ вы начинаете уже трактовать о какомъ-то самосостоятельномъ просвѣщеніи, вытекающемъ изъ какого-то народнаго духа и основанномъ на преданіи. Съ этой мистической точки зрѣнія Петръ I представляется вамъ желѣзнымъ молотомъ, который "сталъ съ ожесточеніемъ рубить направо и налѣво все, что таило въ себѣ какую-нибудь самостоятельность въ сферѣ государственно! Жизни, и русскаго человѣка призналъ казенною вещью, а вѣру его и науку какъ-бы государственными принадлежностями". Ну, кто-бы могъ перекинуть мостъ между такими крайностями, какъ желаніе обогатить русскій народъ всѣми сокровищами европейскаго знанія и отрицаніемъ петровской реформы? Каковы-бы ни были ошибки Петра, не развѣ онъ не отдалъ всей своей жизни именно тому, чтобы привить къ намъ европейское образованіе? А у московскихъ славянофиловъ выходитъ наоборотъ. У нихъ и философія, какъ высшее проявленіе мысли, и преданіе, какъ противоположный полюсъ философіи, укладываются въ одной головѣ и въ одно и то-же время; и самостоятельное просвѣщеніе (имъ хотѣлось-бы создать и свою науку, и свое искуство), и заимствованіе знаній у гнилого Запада. Поэтому въ ихъ "Бесѣдѣ" идутъ рядомъ и Гельмгольцъ, одинъ изъ замѣчательныхъ натуралистовъ нашего времени, и Беллюстинъ, котораго не принялъ-бы въ свои сотрудники и редакторъ "Домостроя", и г. Писемскій -- этотъ канцеляристъ съ западной выправкой, и г. Плещеевъ -- слезоточивый пѣвецъ гражданской скорби -- ужь полный западникъ, и г. Юрьевъ -- поборникъ общины, и г. Колюпановъ -- отрицатель ея. И все это бесѣдуетъ въ одно! "Бесѣдѣ", каждый по своему, не слушая и не желая слушать своего сосѣда. Вотъ ужь подлинно,

   

   Что радикальныя потребны тутъ лекарства:

   Желудокъ больше не варитъ.

   

   Совершенно не варитъ. Такъ, въ іюльской книжкѣ "Бесѣды", во Внутрен. обозрѣніи, говорится, что когда въ московскомъ земскомъ собраніи зашла рѣчь о тѣлесномъ наказаніи крестьянъ по приговору волостыхъ судовъ, то адвокатами розогъ явились гг. Самаринъ и Безобразовъ. "Первый, въ своей защитѣ порки крестьянъ, выходилъ изъ того, что нечѣмъ замѣнить тѣлесное наказаніе въ сельскомъ классѣ населенія. Второй дошелъ до того, что если собраніе, по его словамъ, оставитъ волостнымъ судамъ права сѣчь подчиненныхъ имъ крестьянъ, то тѣмъ покажетъ уваженіе къ народнымъ обычаямъ" (стр. 101). И это совершенна логично съ точки зрѣнія славянофильской доктрины. Но редакторъ "Бесѣды", г. Юрьевъ, въ слѣдующей книжкѣ глубоко скорбятъ о томъ, что въ его отсутствіе напечатана такая клевета на такихъ уважаемыхъ дѣятелей, какъ гг. Безобразовъ и Самаринъ. Но вѣдь дѣло, г. Юрьевъ, не въ отсутствіи редактора, а въ отсутствіи той стройной и ясно-сознаваемой идеи, которая соединяетъ редактора съ сотрудниками и на разныхъ концахъ свѣта заставляетъ ихъ думать и говорить совершенно согласна и въ одинаковомъ направленіи. Положимъ, что такіе почтенные, по вашему мнѣнію, дѣятели, какъ гг. Самаринъ и Безобразовъ, попали на страницахъ "Бесѣды" въ адвокаты розогъ только благодаря вашему отсутствію, но какимъ-же образомъ, въ вашемъ присутствіи, могли попасть въ одинъ и тотъ-же журналъ Беллюстинъ и Гельмгольцъ, Лекки и г. Лебедевъ -- вотъ ужь этого мы рѣшительно не понимаемъ.

   Такимъ образомъ, мы не видимъ подъ ногами московскихъ славянофиловъ не только никакой реальной почвы, но даже и тѣни ея, Хаосъ первобытный царствуетъ въ ихъ образѣ мыслей и стремленіяхъ. Тутъ и Западъ и Востокъ, и руссофильство и славянофильство, и желаніе сѣчь изъ уваженія въ народнымъ обычаямъ, и поползновеніе надѣлить народъ всѣми сокровищами западной науки и т. д., и т. д. Это шатаніе изъ стороны въ сторону, этотъ діалектическій жаргонъ, изгнанный даже изъ семинарскихъ учебниковъ, эта спутанность понятій и чувствъ,-- все это ясно показываетъ, что славянофильство отжило свое время и медленно умираетъ въ нашей журналистикѣ. Дѣлая уступки духу времени и вліянію европейской мысли, оно тѣмъ самыхъ уничтожаетъ себя. Чтобы быть послѣдовательнымъ, оно должно или стать на почву преданія безусловно, или слиться съ направленіемъ западниковъ. Тутъ нѣтъ и не можетъ быть другихъ переходныхъ мостиковъ, кромѣ разнаго мусора, которымъ заваливаютъ нашъ путь въ умственному развитію гг. Катковы, Краевскіе, Кашпиревы и т. п. Бояться за то, что мы сдѣлаемся еретиками, англичанами или нѣмцами -- ужь очень наивно; искать какого-то самостоятельнаго просвѣщенія, которое забьетъ живымъ ключомъ изъ какихъ-то духовныхъ нѣдръ народа -- значить играть въ слова и морочить людей простоватыхъ. Идеи никогда, и особенно теперь, не отгораживаются разными тынами и заставами. Окѣ развиваются медленно у одного народа, быстро у другого -- это зависитъ отъ соціальныхъ и политическихъ условій жизни, но національныхъ ярлыковъ онѣ на себѣ не носятъ. Гельмгольцъ -- нѣмецъ, но ученики его есть въ Москвѣ, Лондонѣ, Вашингтонѣ и Константинополѣ; отечество идеи тамъ, гдѣ ее любятъ и понижаютъ.-- Западная наука намъ нужна теперь болѣе, чѣмъ когда нибудь. Чтобы провести въ общественное сознаніе тѣ реформы, которыя уже совершились и которыя предстоитъ совершить въ будущемъ, необходимо подкрѣпить ихъ знаніемъ и распространить посредствомъ знанія. Слѣдовательно, каждый новый шагъ, отдѣляющій насъ отъ схоластической Византіи и "Домостроя", есть новая умственная, побѣда для насъ и право на лучшее наше будущее.

-----

   Когда великій общественный вопросъ проходитъ чрезъ головы людей, имъ занятыхъ, онъ до того пугаетъ ихъ своей необъятностью, что они ни за что не рѣшаются взглянуть ему прямо въ лицо и для собственнаго успокоенія втискиваютъ его въ ту узкую рамку, въ которой имъ кажется удобнѣе разсматривать его. Съ такимъ явленіемъ мы встрѣчаемся въ области нашей педагогики. Судя по тому, съ какой неподражаемой развязностію ведутся разсужденія на тему о воспитаніи, какъ, безусловны и рѣшительны на этотъ счетъ приговоры нашихъ педагоговъ, казалось-бы, что нѣтъ болѣе вопроса, лучше понятаго нами, какъ вопросъ воспитанія. Было-бы впрочемъ трудно иначе смотрѣть на это дѣло съ той точки зрѣнія, съ какой мы привыкли къ нему относиться. Въ любомъ такъ-называемомъ образованномъ семействѣ, если только вы коснетесь этого живого и всѣмъ близкаго вопроса, всякая мнѣ закидаетъ васъ именами Фребеля, Грубе и Песталоцци и поведетъ неумолкаемую рѣчь о наглядномъ обученіи, подвижныхъ играхъ, о необходимости согласить физическое развитіе съ умственнымъ и т. п. Все это, конечно, прекрасно; по крайней мѣрѣ, гораздо лучше разсуждать такъ или иначе о воспитаніи дѣтей, чѣмъ ворожить на картахъ или перебирать кумушкины сплетни. Но вотъ въ чемъ бѣда. Между тѣмъ, какъ ваша педагогика вотъ уже 10 лѣтъ работаетъ надъ усвоеніемъ принциповъ западноевропейской педагогики и не выходитъ изъ круга узкихъ цѣлей дидактики, варіируетъ на тысячи ладовъ извѣстные ей методы обученія, самодовольно похваляется блестящими результатами воспитанія, не обязана-ли она вмѣстѣ съ тѣмъ еще громче напоминать о томъ, что есть еще дѣлая область нетронутыхъ ею вопросовъ, огромное поле, ожидающее искусныхъ и сильныхъ рукъ для своей разработки, отъ которой только и можно ждать плодовъ,-- не обязана-ли она откровенно заявить предъ лицомъ общества, что сами по себѣ методы ея обученія еще ничего не значатъ безъ хорошаго содержанія воспитательныхъ принциповъ, что самое достоинство и раціональное направленіе воспитанія дитяти зависите не столько отъ того или другого метода, сколько отъ тѣхъ педагогическихъ началъ, которыми руководствуется общество и семья, что методъ обученія, какъ-бы онъ хорошъ ни былъ, заключаетъ въ себѣ обоюдуострое орудіе. Иногда несравненно полезнѣе знать дѣло съ его отрицательной, чѣмъ съ положительной стороны. Во всякомъ случаѣ педагогика должна имѣть дѣло не столько съ дѣтьми, сколько съ ихъ родителями, и если она научаетъ ихъ раціональнымъ способамъ обученія, то тѣмъ болѣе обязана она облегчать или разъяснять имъ сложныя задачи воспитанія, вполнѣ гуманнаго, которое было-бы способно приготовить изъ дитяти не только хорошаго члена семьи, но и общества.

   Цѣль педагогики далеко простирается за предѣлы того, что завѣщали намъ Фребель, Песталоцци или Грубе. Ихъ доктрины -- ничтожная капля въ безбрежномъ морѣ педагогическихъ вопросовъ и сказать, что съ помощью этихъ доктринъ мы дѣлаемъ важный шагъ въ дѣлѣ воспитанія -- значитъ совершенно не понимать его истинныхъ задачъ. Человѣкъ живетъ не одной интеллектуальной жизнію; онъ принадлежитъ семьѣ и обществу еще большей половиной своего существованія, чѣмъ школѣ. Если педагогика не желаетъ заниматься толченіемъ воды въ ступѣ, то она должна зорко слѣдить за дѣтьми во все время, пока они вращаются въ семьѣ, между родителями. Но что, спрашивается, она можетъ тутъ сдѣлать, что преподастъ она родителямъ и намъ всѣмъ, составляющимъ одно общество? Дѣла здѣсь такъ много, что нѣтъ, конечно, никакой возможности выразить его размѣры однимъ словомъ. Но ближайшія цѣли педагогики очевидны. Она должна, не сходя ни на минуту съ почвы психологическаго анализа, показать родителямъ, какъ прививаютъ они, незримо для нихъ самихъ, къ своимъ дѣтямъ ростки будущаго ихъ умственнаго развитія и активнаго характера, какъ создаютъ они душу своего ребенка, переносятъ въ нее самихъ себя, формируютъ въ нихъ наклонности, привычки, способности и волю. Педагогика, не желая обратиться въ мертвую доктрину педанта и наемнаго чтеца школьныхъ учениковъ, должна изучить, до мельчайшихъ подробностей, домашнія отношенія родителей, семейную обстановку, различныя ступени бытового и соціальнаго положенія, и выяснить вліяніе всѣхъ этихъ элементовъ на образованіе индивидуальнаго и общественнаго характера. Наконецъ, она должна спеціализировать и разсортировать всѣ эти условія на категоріи, изъ которыхъ, какъ изъ кокона, развиваются ваши общественные типы, герои вашихъ романовъ, драмъ и комедій. Изучать и разъяснять явленія жизни -- это высшая услуга, какую только можетъ оказать педагогика обществу. Только вооружившись богатымъ матеріаломъ практическаго наблюденія и теоретической провѣркой собранныхъ ею разнообразныхъ фактовъ, она сойдетъ съ своихъ докторальныхъ ходулъ и, вмѣсто безжизненныхъ дидактическихъ уроковъ отцамъ и дѣтямъ, представитъ живую и полную высокаго смысла картину раціональнаго воспитанія, невраждующаго съ дѣйствительною жизнію, а близкаго къ ней и способнаго улучшать и прогрессировать ее. Но чтоже сдѣлала до сихъ поръ педагогика въ этомъ отношеніи! Ничего, ровно ничего -- не въ обиду будь сказано вашимъ присяжнымъ педагогамъ.

   Журналъ "Семья и Школа" служитъ довольно отрадныхъ явленіемъ въ вашемъ педагогическомъ мірѣ. Онѣ далеко не удовлетворяетъ всѣмъ требованіямъ, какія могутъ быть поставлены педагогическому журналу, но тѣмъ не менѣе пониманіе имъ отдѣльныхъ задачъ воспитанія заронитъ не одинъ свѣтлый лучъ въ темную область вашей семьи и школы. Особенно богатъ этотъ журналъ учебнымъ матеріаломъ для дѣтей и статьями по естествознанію, изъ которыхъ нѣкоторыя составлены мастерски и могутъ считаться образцовыми. къ такимъ статьямъ, напримѣръ, принадлежитъ разсказъ: "Пылинки", гдѣ въ живомъ и занимательномъ изложеніи объяснены нѣкоторыя изъ простѣйшихъ физическихъ явленій и передана элементарныя свѣденія изъ минералогіи. Такія статьи несомнѣнно прочтутся дѣтьми съ большимъ удовольствіемъ и вызовутъ ихъ маленькій умъ на множество размышленій, за которыми послѣдуетъ болѣе или менѣе пытливое и сознательное отношеніе въ запавшему въ ихъ душу предмету. Весь секретъ такихъ статей заключается, главнымъ образомъ, въ томъ, чтобы приблизить строго-научное знаніе къ тому міру, въ которомъ живетъ ребенокъ. Это составляетъ достоинство популярнаго изложенія и дѣтскихъ разсказовъ. Какъ-бы ни была проста научная истина, но она войдетъ въ голову ребенка только тогда, когда ее, такъ сказать, заманятъ въ его сознаніе прежде накопившіяся идеи и ощущенія. То, что знаетъ и пережилъ ребенокъ, нужно употреблять какъ средство для объясненія новыхъ фактовъ и явленій той-же общественной группы. Чтобы пояснить нашу мысль, приведемъ изъ разсказа "Пылинки" нѣсколько строкъ: "Я песчинка издалека; я долго лежала въ горѣ -- и подлѣ меня были всѣ точно такія-же, какъ я, братья и сестры; всѣмъ намъ общее имя -- песокъ. Никто насъ не трогалъ, лежали мы спокойно въ потемкахъ, и только изрѣдка откуда-то сверху появится вода, плотнѣе насъ сдвинетъ одну къ другой, и убѣжитъ эта вода далѣе внизъ; мы ее не любимъ и не вбираемъ въ себя, она только снаружи обливаетъ насъ и идетъ далѣе. По временамъ, кромѣ воды, приходило къ намъ тепло, тоже сверху, отъ нашихъ сосѣдокъ -- такихъ-же песчинокъ; но" приходило всегда незамѣтно для насъ. Мы его любимъ и вбираемъ въ себя какъ можно болѣе -- отъ него становимся мы всегда толще и шире; всегда согрѣешься, раздвинешься, а когда согрѣешься -- подѣлишься тепломъ и съ сосѣдкой, которой холоднѣе. Это время бывало для насъ самое пріятное; конечно намъ не нравилось то, что именно въ это-то время насъ часто обмывала вода, отнимала у насъ тепло. Мы невольно сжимались" и пр. Другой разсказъ, составленный съ неменьшимъ искуствомъ, озаглавленъ: "Исторіей одного крестьянскаго мальчика-механика". Здѣсь, въ формѣ біографическаго очерка, разсказано въ высшей степени наглядно о рычагѣ, воротѣ, вѣсахъ, движеніи и скорости. Разсказъ особенно интересенъ для ребенка потому, что ведется отъ лица мальчика, доходящаго до разгадки задаваемыхъ имъ явленій собственными размышленіями, на которыя его наводятъ самые обыкновенные случаи. Все дѣло заключается здѣсь въ томъ, чтобы переходы отъ одной разгадки въ другой совершались какъ можно проще и естественнѣе. Мальчикъ-механикъ, дѣлая свои открытія, находится въ возбужденномъ состояніи; онъ страстно предался своей идеѣ и потомъ невольно увлекаетъ своимъ разсказомъ и вызываетъ симпатію къ своимъ изслѣдованіямъ. Ребенокъ, читая этотъ разсказъ, невольно будетъ сочувствовать своему герою, успѣхи въ ученыхъ наблюденіяхъ послѣдняго становятся его собственномъ дѣломъ, къ которому онъ проникается живѣйшимъ участіемъ и вниманіемъ, онъ слѣдитъ съ лихорадочномъ любопытствомъ и жадно поглощаетъ научное вывода маленькаго механика. Эта форма разсказа въ высшей степени полезна съ психологической точки зрѣнія. Всякое знаніе и научное положеніе легко напечатлѣваются въ умѣ, если въ усвоенію ихъ есть какой-нибудь нравственной импульсъ. Это замѣчается одинаково на дѣтяхъ и на взрослыхъ. Обыкновенно говорятъ: "нужно имѣть лишь желаніе да охоту къ дѣлу" и это совершенно справедливо. Въ учебныхъ заведеніяхъ и школахъ постоянно повторяется фактъ, что дѣти лучше учатся у такъ-называемыхъ "любимыхъ" учителей, внушившихъ имъ своими нравственными качествами расположеніе и симпатію. Дѣти ни за что не стали-бы добровольно выучивать уроковъ для учителей, которые не съумѣли или не могли по своей натурѣ расположить въ себѣ своихъ учениковъ. На взрослыхъ мы видимъ то-же самое. Наша мысль работаетъ тѣмъ плодотворнѣе и настойчивѣе, чѣмъ большей массой нравственныхъ впечатлѣній вызвана она.

   Отдѣлъ дѣтской беллетристики въ журналѣ "Семья и Школа", къ сожалѣнію, чрезвычайно ограниченъ и составляется слабо, а между тѣмъ умная и нелишенная содержанія беллетристика въ рукахъ педагога могла-бы быть однимъ изъ самыхъ лучшихъ воспитательныхъ средствъ, особенно въ томъ отдѣлѣ журнала г. Симашко, который предназначается для отцовъ и матерей. Извѣстно, какъ не долюбливаетъ наша публика серьезное чтеніе, которое требуетъ нѣкотораго умственнаго напряженія и критической оцѣнки. Воспитанная на легкихъ, второстепенныхъ произведеніяхъ иностранныхъ литературъ и фантастическихъ иллюзіяхъ своего домашняго творчества, поучаемая передовыми статьями "Московскихъ Вѣдомостей" и "Голоса", она не привыкла къ серьезной умственной работѣ и потому съ жадностію накидывается на все, что питаетъ ея ложно-направленное воображеніе. Кто-бы могъ подумать, чтобы такое ходульное, сшитое изъ разныхъ анекдотовъ, залежавшихся въ полицейскихъ архивахъ, твореніе, какъ "Петербургскія трущобы" г. Крестовскаго, могло обойти всю Россію въ то время, когда неизмѣримо лучшія книги лежали на полкахъ книжныхъ магазиновъ. Нѣтъ сомнѣнія, что искусная и живая популяризація серьезныхъ вопросовъ, умѣнье говорить съ нашей публикой языкомъ страстнымъ и въ то-же время строго-логическимъ, какимъ отличались лучшіе наши таланты, могли-бы отучить нашу публику отъ чтенія плохихъ беллетристовъ; но иного-ли найдется у насъ такихъ популяризаторовъ? Старческое и импотентное разжевываніе давно извѣстныхъ истинъ не есть еще популяризація въ собственномъ значеніи этого слова; легонькая болтовня, разведенная на сахарной водицѣ à la Жюль Вернъ, опять-таки не есть популярное чтеніе. Все это не больше, какъ спекуляція на дешевую популярность литературнаго имени автора и на простоту легкомысленной публики. Поэтому, пока не явилась настоящая популяризація такихъ сложныхъ и разностороннихъ вопросовъ, какъ педагогическіе, хорошая беллетристика для педагога могла-бы сослужить полезную службу въ дѣлѣ умственнаго возбужденія матерей и забросить въ ихъ патріархальное міросозерцаніе нѣкоторыя новыя и прогрессивныя понятія. Мы вовсе не раздѣляемъ строгой морали _у тѣхъ педантовъ, которые думаютъ, что снисходить до вкуса публики -- значитъ поддѣлываться подъ ея слабости и эксплуатировать ихъ. Умный и честный журналистъ никогда не унизится до потворства рутинѣ и нелѣпымъ требованіямъ общества, но онъ не станетъ и пренебрегать тѣми средствами, которыя могутъ содѣйствовать успѣху его благотворныхъ идей и разширенію круга его читателей. Мы увѣрены, что редакторъ "Семьи и Школы" понимаетъ насъ, но для осуществленія этого плана необходимы, кромѣ добраго желанія, еще силы, отсутствіе которыхъ чувствуется вездѣ... Какъ-бы то ни было, но беллетристическій отдѣлъ въ журналѣ г. Симашко, сравнительно съ теоретическими статьями, очень слабъ и скученъ. Въ первыхъ восьми книжкахъ "Семьи и Школы" мы нашли только три беллетристическихъ разсказа и одинъ изъ нихъ, составленный по англійскому оригиналу, долженъ считаться совершенно непригоднымъ для русскихъ дѣтей. Разсказъ этотъ называется "Счастливая минута въ жизни поэта". Въ немъ описано дѣтство Шиллера и исторія его перваго поэтическаго опыта, рѣшившаго будущую карьеру поэта. "Счастливая минута въ жизни поэта" можетъ превратиться въ несчастную для ребенка, потому-что она недоступна его пониманію и нагонитъ лишь на него скуку. Разсказъ этотъ можетъ заинтересовать психолога, физіолога, вообще взрослаго читателя, но не ребенка, который, вѣроятно, никогда не слыхалъ и имени Шиллера. Ребенокъ, читая этотъ разсказъ, не пойметъ, почему это у такого-же мальчика, какъ и онъ, является какая-то неудержимая, мучительная, жгучая страсть писать стихи, гдѣ источникъ этихъ нравственныхъ мукъ, волновавшихъ юную душу поэта въ тотъ моментъ, когда онъ писалъ всю ночь напролетъ свою первую балладу; отчего онъ внутренно страдалъ, слушая, какъ читалось его произведеніе въ кругу семьи, почему, наконецъ, онъ сильно интересовался еще въ раннемъ возрастѣ Петраркой и кто такой этотъ Петрарка. Кромѣ того мальчикъ вводится этимъ разсказомъ въ совершенно незнакомую ему нѣмецкую семью, что, съ своей стороны, окончательно спутываетъ его. Другая повѣсть -- о "Нѣмецкомъ учителѣ* обладаетъ положительными достоинствами и, вѣроятно, прочтется дѣтьми съ полнымъ вниманіемъ. Сюжетъ ея взятъ изъ школьной жизни, изъ самыхъ темныхъ ея сторонъ, объ уничтоженіи которыхъ долженъ подумать всякій честный педагогъ. Дѣло идетъ объ одномъ учителѣ нѣмецкаго языка, чрезвычайномъ добрякѣ, который имѣлъ, несчастіе сдѣлаться посмѣшищемъ для учениковъ. Несмотря на все добродушіе Ивана Карловича, его задушевную теплоту и мягкость, которую сознавали и дѣти, они подмѣтили въ его привычкахъ и наружности много смѣшныхъ сторонъ, которыя послужили имъ богатымъ матеріяломъ для остротъ, шутовъ и различныхъ продѣлокъ. Но любящая натура Ивана Карловича не озлоблялась противъ дѣтей; онъ смотрѣлъ на ихъ проказы, какъ на дѣтскую шалость, которая со временемъ должна пройти. Но за то онъ сурово, безпощадно относился къ дѣтямъ, если замѣчалъ въ нихъ злые инстинкты и отсутствіе соціальнаго или товарищескаго чувства. Это сильно возмущало Ивана Карловича и причиняло ему самое искреннее, неподдѣльное горе. Однажды во время урока онъ велѣлъ мальчику Малинину написать на доскѣ нѣмецкій переводъ, который вышелъ крайне неудачнымъ. Иванъ Карловичъ вызвалъ поправить переводъ другого, лучшаго ученика, Ваню. "Я началъ читать, разсказываетъ Ваня.-- Боже мой! какую галиматью написалъ глупый мальчикъ! Онъ переводилъ: Er geht nach der Stadt -- "онъ идетъ послѣ города". Er sagte unter anderem -- "онъ сказалъ подъ другимъ" и т. п. Я не могъ удержаться отъ смѣха и сталъ громко читать всему классу переводъ Малинина. Малининъ сильно покраснѣлъ, на его черненькихъ глазкахъ навернулись слеза, онъ дергалъ меня за рукавъ и тихонько просилъ: "оставь, не надо, не читай, я не умѣю, оставь". Но я не обращалъ на него вниманія и при каждой новой глупой фразѣ раздавался хохотъ товарищей.-- Вдругъ я почувствовалъ, что чья-то рука легла мнѣ на плечо. Я оглянулся; подлѣ меня стоялъ Иванъ Карловичъ. Лицо его было красно, онъ смотрѣлъ на меня какъ-то особенно печально, даже строго. "Перестаньте, сказалъ онъ мнѣ громко, взволнованнымъ голосомъ, -- лучше не знать урока, нежели злое "дѣло дѣлать. Малининъ малъ, онъ будетъ большой, выучится, будетъ умный, а вы всегда недобрый... всегда злой... и большой... никто васъ не будетъ любить. Садитесь на мѣсто, дурной товарищъ, злой человѣкъ!" И онъ тихонько толкнулъ меня бъ моему мѣсту. Я былъ поражонъ. Въ первый разъ съ тѣхъ поръ, какъ я попалъ въ гимназію, мнѣ приводилось выслушивать выговоръ при цѣломъ классѣ отъ смѣшного нѣмца!" И въ маленькой головкѣ составился уже планъ мести. Ваня подговариваетъ весь классъ не отвѣчать "нѣмцу" урока въ слѣдующій разъ и, дѣйствительно, на другой день кого ни вызоветъ Иванъ Карловичъ, никто не отвѣчаетъ ему ни на одинъ вопросъ. Смущенный этой выходкой, онъ подходитъ то къ одному, то къ другому ученику, уговариваетъ, почти умоляетъ ихъ прекратить эту мучительную для него демонстрацію, но чувство смѣшного, возбуждаемое растеряннымъ видомъ Ивана Карловича, заглушаетъ въ дѣтяхъ всякое сожалѣніе. Они видятъ предъ собой не учителя, а только смѣшную фигуру его и на всѣ безсвязныя увѣщанія его отвѣчаютъ общимъ хохотомъ. Иванъ Карловичъ сбѣгаетъ съ кафедры, силится что-то сказать, но потомъ-какъ-то отчаянно махнулъ рукой и выбѣжалъ изъ класса. Дѣти думали, что Иванъ Карловичъ пожалуется инспектору, но нѣтъ, -- онъ смолчалъ и ушелъ прямо домой, давъ знать, что онъ не можетъ продолжать урока по болѣзни. Съ этихъ поръ ученики постоянно доставляли себѣ удовольствіе не отвѣчать урока изъ нѣмецкаго языка. Но вотъ между учениками разнесся слухъ, что по классамъ ходитъ директоръ и, между прочимъ, зайдетъ и къ "нѣмцу". Ваня и тутъ, однако, убѣждаетъ своихъ товарищей держаться разъ принятой ими системы. Ваня здѣсь дѣйствовалъ уже безъ всякой мести; ему просто хотѣлось видѣть, какое выраженіе приметъ смѣшная физіономія Ивана Карловича, онъ заранѣе уже предвкушалъ удовольствіе, "какъ директоръ строгимъ голосомъ спроситъ у Ивана Карловича, чему-же онъ насъ училъ? И какъ Иванъ Карловичъ начнетъ ежиться, вертѣть руками, вытягивать шею, бормотать несвязныя слова". Злая шутка удалась. Дѣти не отвѣчали урока, значеніе самыхъ простыхъ словъ они перевирали или упорно молчали на самые обыкновенные вопросы. Черезъ нѣсколько минутъ директоръ вышелъ изъ класса, пристыдивъ дѣтей въ лѣности, а потомъ призвалъ въ себѣ Ивана Карловича и велѣлъ ему подавать въ отставку. Ударъ этотъ былъ слишкомъ жестокъ для бѣднаго учителя; онъ обремененъ былъ огромной семьей, которую поддерживалъ только своимъ жалованьемъ; наконецъ, стыдъ, нестерпимая нравственная боль, причиненная ему выходкой учениковъ,-- все это такъ сильно подѣйствовало на добродушнаго Ивана Карловича, что онъ слегъ въ постель совершенно больной. Между тѣмъ, Ваня, воротившись домой, весело разсказывалъ родителямъ о своей выходкѣ, и все изобразилъ въ лицахъ, пародируя то строгаго, суроваго директора, дававшаго выговоръ учителю, то жалкую и убитую фигуру Ивана Карловича. Разсказъ этотъ произвелъ, однако, не веселое впечатлѣніе на дать и отца, и когда послѣдній собирался что-то замѣтить сыну, въ комнату входитъ человѣкъ, умоляющій отца Вани, какъ доктора, навѣститъ одного больного, жизнь котораго была въ опасности. Больнымъ оказался Иванъ Карловичъ; онъ былъ въ безнадежномъ положеніи; но отецъ Вани употреблялъ всѣ свои средства, чтобы поднять его на ноги. Разъ какъ-то, отправляясь въ паціенту, онъ взялъ съ собой и сына, и тутъ-то заставилъ его взглянуть на умирающаго учителя. Зрѣлище это произвело потрясающее впечатлѣніе на ребенка; но этого мало: отецъ въ присутствіи сына сталь разспрашивать старую мать учителя о причинѣ его болѣзни, и она разсказала о тѣхъ событіяхъ, изъ которыхъ Ваня тотчасъ догадался, что онъ былъ виновникомъ близкой смерти Ивана Карловича. Простой и задушевный разсказъ старушки о своемъ сынѣ вызвалъ слезы на глазахъ мальчика; она говорила о необыкновенной добротѣ сына, о его безграничной любви въ окружающимъ, о той глубокой скорби, которую замѣчали въ немъ домашніе, когда ученіе его въ гимназіи не шло на ладъ, о безсонныхъ ночахъ, проведенныхъ имъ надъ книжками. "Бывало, разсказывала старушка,-- сидитъ такой задумчивый, спросишь: о чемъ думаешь, голубчикъ? А онъ говоритъ: "да вотъ все думаю, какъ-бы сдѣлать, чтобы мои ученики скорѣе выучились, да чтобъ имъ легче, да веселѣе было учиться; вѣдь они, говоритъ, дѣти еще, намъ надо за нихъ думать и трудиться, а имъ надо веселиться". Бывало ужь я вечеромъ спать лягу, проснусь, а онъ надъ книжками сидитъ, все читаетъ, какъ лучше учить". Ивану Карловичу становилось все хуже и хуже, пришлось даже созвать консультацію докторовъ. Въ это время Ваня переживалъ страшныя мученія, его совершенно истомила мысль, что онъ убилъ человѣка, который жилъ однимъ только желаніемъ дѣлать добро людямъ и видѣть ихъ веселыми и счастливыми. Онъ отказался отъ пищи, ни съ кѣмъ не говорилъ, бродилъ, какъ мертвецъ. Наконецъ, благодаря неутомимымъ заботамъ и попеченіямъ отца Вани, Иванъ Карловичъ былъ спасенъ и выздоровѣлъ. Когда Ваня, узналъ объ этомъ, отъ радости онъ упалъ въ обморокъ и впалъ въ забытье. На другой день онъ оправился, и когда ему снова подтвердили о выздоровленіи Ивана Карловича, радости его не было границъ. Отецъ Ваня позаботился, доставить учителю частные уроки, съ помощью которыхъ онъ зажилъ еще лучше прежняго. Иванъ Карловичъ узналъ отъ доктора, что причиной его несчастія былъ Ваня, который страшно раскаялся въ своей шалости, при чемъ учитель, съ своей обычной наивностью и добротой, замѣтилъ, что онъ "радуется своей болѣзни, если она поможетъ "Ванѣ сдѣлаться такимъ-же добрымъ, какъ его папаша". Какъ видитъ читатель, разсказъ этотъ былъ-бы безукоризненно хорошъ во всѣхъ отношеніяхъ, еслибъ только не конецъ его, который сильно напоминаетъ глуповато сантиментальныя повѣсти Ишимовой, всегда обсахаренныя торжествующей добродѣтелью, участливой развязкой для угнетенной невинности. Но, оставляя въ сторонѣ этотъ рутинно-моральный финалъ, мы убѣждены, что самый разсказъ, простой и безъискуственный, произведетъ свое дѣйствіе на впечатлительную натуру ребенка. Умный мальчикъ невольно задумается надъ вопросомъ: не ведутъ-ли иногда глупыя выходки дѣтей, подобныхъ мстительному Ванѣ, къ очень серьезнымъ послѣдствіямъ? И, развивая нить за нитью эту простую мысль, онъ нападетъ на свѣтлую и гуманную идею великодушнаго отношенія къ ближнему, какъ-бы ни были смѣшны его недостатки. Эта-то гуманизирующая сторона и важна для русскаго ребенка при его настоящей семейной и общественной обстановкѣ. Что особенно портятъ характеръ нашихъ дѣтей -- это грубость чувствъ и человѣческихъ отношеній, которая проглядываетъ во всѣхъ слояхъ и на всѣхъ ступеняхъ развитія нашего общества. Посмотрите, съ какимъ хладнокровіемъ маленькаго палача крестьянскій мальчикъ выковыриваетъ глаза живому котенку или общипываетъ перья у живой курицы. Но откуда-же онъ беретъ эти плотоядныя, тиранническія чувства, когда въ природѣ другого ребенка, принадлежащаго болѣе цивилизованному народу, ни ихъ не находимъ. Кто создаетъ этого маленькаго палача, который, при несчастномъ стеченіи обстоятельствъ, впослѣдствіи дѣлается такимъ-же хладнокровнымъ мучителемъ своей жены, старой матери и отца? Ужь, конечно, въ этомъ виновата не природу не тотъ крошечный органъ, который мы называемъ сердцемъ и который можетъ биться самыми благороднѣйшими импульсами человѣческаго чувства и самыми отвратительными инстинктами зла. Тутъ дѣло не въ природѣ ребенка, а въ той суровой и дикой обстановкѣ, среди которой онъ ростетъ. Если онъ съ утра и до вечера, каждый день, впродолженіе всего своего дѣтства, дѣлается свидѣтелемъ самыхъ дикихъ сценъ въ кругу своего семейства, то откуда-же ему взять гуманныя чувства? Нынче онъ видитъ, сакъ его пьяный отецъ бьетъ его бѣдную мать, завтра онъ присутствуетъ при потасовкѣ своихъ сосѣдей, при нескончаемыхъ дрязгахъ и ссорахъ изъ-за полѣна дровъ, изъ-за клока сѣна, то жестокое обращеніе съ животнымъ производитъ на его душу цѣлый рядъ ожесточающихъ впечатлѣній, то грязная сцена кабака пробуждаетъ въ немъ его раннія понятія о весельи, и среди всего этого гама, шума, ударовъ кулака и хлыста, въ этомъ омутѣ необузданной физической силы, неосмысленной ненаправленной въ должную сторону, какъ мало выпадаетъ на его долю свѣтлыхъ спокойныхъ образовъ разумной жизни! А въ семействѣ такого чиновника, какъ Расположеній, или такого помѣщика, какъ Сабакевичъ, подъ какими впечатлѣніями должна формироваться нравственная организація ребенка? Загляните въ нашъ купеческій бытъ, за перегородки этого патріархальнаго самодурства, и проанализируйте тотъ воспитательный процессъ, подъ вліяніемъ котораго выработываются эти моты отцовскихъ наслѣдствъ, эти лакированные дикари трактирныхъ оргій, эти Подхалюзины, цѣлую жизнь подстерегающіе свою жертву, чтобы ободрать ее до-нага въ удобную минуту,-- и вы поймете, какъ важно тутъ употребить воспитаніе, какъ средство гуманнаго развитія, какъ орудіе борьбы съ дѣйствительнымъ зломъ. И мы глубоко убѣждены, что пока только эта отрицательная роль и можетъ быть реальной и въ высшей степени полезной задачей русскаго педагога. Вотъ почему, какъ мы сказали выше, для него необходимо знать до мельчайшихъ подробностей ту семейную и общественную почву, на которой онъ работаетъ. "Семья и школа" далеко не выполняетъ этой задачи, но г. Симашко лучше понимаетъ ее, чѣмъ другіе редакторы нашихъ дѣтскихъ журналовъ.

   Самый планъ его изданія, ведущаго паралельно два отдѣла -- для родителей и дѣтей, подкрѣпляющаго умственное развитіе однихъ теоретическими и практическими выводами другихъ -- очень удачный и совершенно раціональный планъ. Къ сожалѣнію, несмотря на всю добросовѣстность, съ какой составляется отдѣлъ, предназначенный для родителей, онъ наполненъ большею частію такими статьями, которыя, по всей вѣроятности, останутся нетронутымъ балластомъ журнала. Статьи эти или слишкомъ тяжелы по своему изложенію, или сухи по своей теоретичности, и вообще мало доступны нашимъ отцамъ. Въ самомъ дѣлѣ, неужели у насъ нѣтъ вопросовъ болѣе близкихъ намъ, болѣе важныхъ для воспитателей, чѣмъ тѣ, которые вызвали суатью объ "отрицательныхъ количествахъ". Если-бъ эта статья появилась въ спеціальномъ математическомъ журналѣ, то она, конечно, была-бы на своемъ мѣстѣ. Но въ "Семьѣ и Школѣ" она производитъ странный диссонансъ съ общимъ направленіемъ журнала. Изъ всѣхъ чисто-теоретическихъ статей, помѣщенныхъ въ "Семьѣ и Школѣ", только одна, трактующая о "Мотивахъ душевной жизни" возбуждаетъ въ себѣ интересъ воспитателей. Это -- психологическій этюдъ, составленный по Грубо, съ цѣлью дать нѣкоторое понятіе о наклонностяхъ, прирожденныхъ и случайныхъ, т. е. пріобрѣтенныхъ. Вопросъ этотъ необыкновенно важенъ въ дѣлѣ нравственнаго развитія дѣтей и мы думаемъ, что статьѣ "Мотивы душевной жизни" слѣдовало-бы придать болѣе широкіе размѣры; не мѣшало-бы также иллюстрировать ее возможно большими количествомъ примѣровъ, которыхъ въ ней очень мало, и потому она кажется нѣсколько сухой и докторальной. Впрочемъ и то уже хорошо, если насъ хоть наводятъ на размышленіе о такихъ предметахъ. Наклонности играютъ чрезвычайно серьезную роль въ дѣтской жизни; онѣ вполнѣ опредѣляютъ судьбу дальнѣйшаго развитія активной дѣятельности ребенка, его характера и отчасти интеллекта. Особенно важно для воспитателя различать наклонности наслѣдственныя, прирожденныя отъ пріобрѣтенныхъ вслѣдствіе случайныхъ обстоятельствъ и воспитанія. Такъ, наклонность къ лѣни можетъ быть результатовъ наслѣдственной душевной болѣзни, ослабляющей умственные способности, напр. идіотизма, или угнетенія инстинктовъ, какъ инстинкта усвоенія пріятнаго. Въ послѣднемъ случаѣ, когда инстинктъ могъ находиться къ инертномъ состояніи, ребенокъ также впадаетъ въ бездѣйствіе, и тогда его лѣнь почти непобѣдима. Но лѣнь можетъ быть привита самой обстановкой жизни, воспитаніемъ и тогда есть еще возможность побороть ее. Такъ, ребенокъ иногда лѣнится потому, что въ немъ возбуждаютъ суровыми наказаніями отвращеніе къ предмету, на который его заставляютъ обратить свой трудъ. Ничто не дѣйствуетъ такъ убійственно на умъ ребенка, какъ наказанія; они развиваютъ въ немъ апатію, пассивность духа, боязнь своего собственнаго я, доходящую до постояннаго подавленія всякаго свободнаго движенія души, всякаго самостоятельнаго шага. Дурное, неясное преподаваніе и обремененіе мозга непосильной работой населяютъ въ ребенкѣ также неохоту, нерасположеніе къ труду, которое быстро переходитъ въ положительную лѣнь, потому-что ребенокъ вообще по своей нервной природѣ живетъ крайностями и не знаетъ середины: онъ чувствуетъ только симпатію и антипатію, страстную привязанность и отвращеніе, поэтому-то онъ не останавливается на своей неохотѣ, но доводитъ ее до высшей степени, до отвращенія. Но самой распространенной причиной лѣни служитъ ненормальный физіологическій уходъ за ребенкомъ, особенно чрезмѣрное питаніе при отсутствіи физическаго и умственнаго возбужденія. Наклонности ребенка иногда кроются чрезвычайно глубоко въ его природѣ и такъ замаскированы, что нужно потратятъ очень иного труда на открытіе ихъ настоящаго источника, прежде чѣмъ нападешь на него. Грубо совершенно справедливо замѣчаетъ,, что въ каждомъ человѣкѣ коренится гораздо болѣе природныхъ задатковъ, чѣмъ сколько онъ самъ сознаетъ, что иного просто надо бросить въ воду, чтобы онъ выучился плавать, потопъ сдѣлался охотникомъ до плаванія, что иного надо отвести къ тому мѣсту и поставить тамъ, куда-бы онъ самъ не пошелъ, и гдѣ онъ, однакожъ, хотя-бы вынужденный обстоятельствами, скоро утвердится и заживетъ такою дѣятельною жизнію, что самъ будетъ дивиться". На образованіи и развитіи наклонности въ ребенкѣ основана вся его нравственная природа, тонъ его души, способность къ добру или злу. Здѣсь воспитателю предстоятъ трудъ очень сложный и кропотливый, облегченіе котораго мы должны ждать отъ успѣховъ психологіи и въ частности отъ изученія соціально-политическихъ условій нашей жизни. На этой статьѣ мы оставляемъ "Семью и Школу" съ искреннимъ желаніемъ ей полнаго успѣха и самаго гостепріимнаго пріема въ нашемъ обществѣ, которое такъ рѣдко и такъ мало видѣло добросовѣстныхъ педагогическихъ журналовъ. Мы понимаемъ всю трудность вести у насъ, вполнѣ согласно съ сбоямъ планомъ и желаніемъ, подобное изданіе, но въ томъ-то и состоитъ истинное достоинство литературнаго органа, когда онъ съумѣетъ-быть честнымъ и интереснымъ органомъ пры всѣхъ условіяхъ своего существованія. Иначе онъ не долженъ и начинать своей дѣятельности, а начавъ ее, не успокоиваться на дешевыхъ лаврахъ случайнаго успѣха.

   Переходя отъ "Семьи и Школы" къ "Иллюстрированному журналу для дѣтскаго чтенія", издаваемому Звонаревымъ, подъ редакціею г. Марка-Вовчка, мы испытываемъ точно такое-же впечатлѣніе, подъ вліяніемъ котораго человѣкъ, серьезно настроенный умной и дѣльной бесѣдой мыслящаго кружка людей, вдругъ попадаетъ въ дѣтскій кукольный театръ, гдѣ, повидимому, что-то разыгрывается, но что именно и для чего -- остается необъяснимой задачей. Только одинъ предметъ и представляется намъ ясно на первомъ планѣ этого увеселительнаго заведенія -- это самъ г. Звонаревъ, достойнѣйшій двойникъ г. Плотникова, неустанно выкликающій передъ публикой: "пожалуйте сюда! Здѣсь товаръ лицомъ продается..." Затѣмъ мы узнаемъ, что самъ директоръ этого заведенія, г. Марко-Вовчокъ, принадлежитъ къ числу иностранныхъ писателей, и притомъ лучшихъ, какъ объ этомъ доподлинно свидѣтельствуется на обложкѣ самого журнала, потому-что "Маруся", повѣсть г. Марко-Вовчка, переведена на русскій языкъ, какъ и сказки Масе, Сталя и т. п. лучшія произведенія иностранныхъ свѣтилъ. Этотъ фактъ особенно пріятно подѣйствовалъ на насъ, и мы очень благодарны заведенію г. Звонарева, что оно, наконецъ, вывело насъ изъ заблужденія насчетъ литературной національности г. Марка-Вовчка. Представьте себѣ, что мы съ давнихъ поръ и до настоящей минуты были убѣждены, что авторъ "Маруси" -- писатель русскій, каковыхъ его считала, вмѣстѣ съ нами, и вся наша журналистика; а теперь... что-же оказывается теперь? Совѣстно даже признаться, что это авторъ вовсе не русскій, а иностранный, и, пожалуйста, хорошенько замѣтьте -- одинъ изъ лучшихъ. Но къ какой-же націи принадлежитъ этотъ иностранный творецъ "Маруси", котораго мы просто, по своей всеславянской жадности, присвоили себѣ и тѣмъ лишили генія какой-нибудь европейскій народъ? Думаемъ, что безъ международнаго суда и даже безъ войны этотъ вопросъ не разрѣшится для насъ, потому-что съ какой-же намъ стати уступать г. Марка-Вовчка Англіи или Франціи, когда, на основаніи десятилѣтней давности, мы вправѣ завладѣть этихъ невещественнымъ богатствомъ, какъ-бы ни доказывали намъ англичане или французы, что это ихъ лучшій писатель. И пусть доказываютъ, а мы упремся на своемъ, и только тогда рѣшимся отказаться отъ своего сокровища безъ бою, когда Франція уступитъ намъ В. Гюго и Луи-Блана, а Англія -- Бокля и Дарвина. Но зачѣмъ-же самъ г. Марко-Вовчокъ выдаетъ насъ чужеземнымъ врагамъ? Зачѣмъ онъ сямъ называетъ себя лучшимъ иностраннымъ писателемъ? Вѣдь это измѣна, непредусмотрѣнная даже такимъ стоокимъ соглядатаемъ, какъ М. Н. Катковъ.

   Послѣ сдѣланнаго нами интереснаго открытія, мы обращаемся къ г. Звонареву и просимъ его вывести насъ изъ недоумѣнія, что можетъ быть общаго между педагогическимъ органомъ, предназначаемымъ для дѣтскаго чтенія, и той безличной, безцвѣтной массой переводнаго матеріала, который ему угодно называть иллюстрированнымъ журналомъ, -- массой, несвязанной ни единствомъ плана, ни даже чѣмъ-нибудь похожимъ на послѣдовательность мысли? Положимъ, что вся эта перепутанная и перемѣшанная куча разнаго матеріала скрашена картинками и гравюрами, къ которымъ самый текстъ какъ-будто служитъ только дополненіемъ, но это-же станетъ подписываться на однѣ картинки безъ всякаго содержанія. "Нѣтъ, говоритъ намъ г. Звонаревъ,-- вы не торговали книжками съ нашей публикой, и потому ничего въ этомъ дѣлѣ не смыслите; подписываются у насъ и на картинки, хоть-бы при нихъ не было ни одной путной идеи". Разсудивъ зрѣло, нельзя не согласиться, что г. Звонаревъ -- правъ;иначе кому-бы понадобилось изъ людей, неодержимыхъ болѣзнію скуки, такое изданіе, какъ "Всемірная Иллюстрація" г. Гоппе? Размышляя еще болѣе зрѣло, мы убѣждаемся, что издатели наши вполнѣ поняли этотъ секретъ -- заманивать публику внѣшнимъ видомъ своихъ изданій; чѣмъ пустѣе содержаніе книжки или журнала, тѣмъ роскошнѣе они стараются украшать ихъ съ наружной стороны и выводить въ люди, такъ сказать, въ праздничномъ нарядѣ. Но нѣтъ тѣхъ щей, которые-бы мы не пересолили. Благодаря дружнымъ усиліямъ гг. Гоппе, Звонарева, Вольфа, Манухина и т. п. это принаряживанье внутренней пустоты дошло до крайности, и многіе изъ покупателей отворачиваются отъ книги, если видятъ, что обложка ея росписана разными вензелями, изящными бордюрами, а текстъ разукрашенъ картинками и гравюрами. "Ну, замѣчаютъ эти покупатели,-- навѣрное, тутъ скрывается голая чушь, которую понадобилось издателю сбыть полегче". И изъ десяти развѣ только одинъ изъ нихъ ошибается. Но возвращаемся въ "Иллюстрированному журналу для дѣтскаго чтенія" г. Звонарева.

   Прочитавъ нѣсколько книжекъ его, мы смѣло можемъ сдѣлать предсказаніе, вѣрности котораго позавидовалъ-бы не одинъ древній пророкъ. Если-бы у насъ кромѣ журнала г. Звонарева не было другихъ періодическихъ изданій, то практика психіатрическихъ заведеній расширилась-бы до небывалыхъ размѣровъ. Въ каждой книжкѣ вы непремѣнно найдете 3 или 4 сказки самаго нелѣпаго содержанія. Особенно часто переводятся сказки Масе, которыя, къ сожалѣнію, не отличаются ни однимъ изъ достоинствъ прежнихъ физіологическихъ очерковъ этого автора. Впрочемъ это было-бы еще ничего. Пусть наше юнѣйшее поколѣніе читаетъ сказки Масе и повѣсти иностраннаго писателя, Марко-Вовчка, но вотъ бѣда въ чемъ: только-что разгорячатся ваше воображеніе и кровь, какъ г. Звонаревъ ставитъ васъ подъ холодную душу я держитъ подъ ней нѣсколько часовъ, заставляя читать "Исторію человѣческой культуры" Еольба. Мы, конечно, ничего не имѣемъ противъ Кольба, но какими судьбами онъ вяжется съ сказками Масе? Что общаго между такою дрянью, какъ "Дѣвицу Мартенъ" и такой статьей, какъ "Бытъ рабочихъ въ Англіи и Америкѣ"? И для какихъ это дѣтей (ужь не пятидесятилѣтнихъ ли) помѣщается въ иллюстрированномъ журналѣ этотъ "Бытъ рабочихъ"? И что за сказки разсказываетъ г. Звонаревъ своимъ бѣдномъ дѣтяхъ! Чтобы составить объ этомъ нѣкоторое понятіе, мы рекомендуемъ, въ видѣ омыта, прочитать сказку Масе: "Маленькій Озорникъ", гдѣ главнымъ дѣйствующимъ лицомъ является, какъ Вѣчный жидъ, добродѣтельная волшебница, наставляющая шалуна-мальчика на стезю благонравія. Другой мысли здѣсь нѣтъ, но если-бы она и была, такъ сказать, въ чистомъ видѣ, безъ примѣси глупости, это-бы еще ничего. Но начиная свою сказку, авторъ дѣлаетъ замѣчаніе, что колдунья Доброе Сердце,-- вовсе не колдунья, а, просто, одна изъ тѣхъ умныхъ и ученыхъ женщинъ, которыхъ въ средніе вѣка называли этимъ именемъ люди неразвитые. Но вслѣдъ затѣмъ эта "умная и ученая" женщина начинаетъ, однако, выкидывать штуки, одну другой диковиннѣе; она ѣздитъ невидимкой, совершаетъ надъ людьми какія-то таинственныя метаморфозы, превращаетъ молодыхъ въ стариковъ и наоборотъ. Понимаете-ли вы, г. Звонаревъ, въ какое нелѣпое положеніе ставите вы читающихъ вашъ журналъ дѣтей. Вашъ авторъ заставляетъ видѣть умъ тамъ, куда онъ самъ его не положилъ... Послѣ этого мальчикъ совершенно вправѣ потребовать отъ своего отца доказать свой умъ какимъ-нибудь чародѣйствомъ, и всякую неудачную попытку въ этомъ направленіи сочтетъ результатомъ глупости.

   И тутъ-же, въ томъ-же журналѣ, тѣмъ-же дѣтямъ, которымъ разсказываютъ сказки Масе, говорятъ слѣдующее: "Я знаю, что ты бережлива Луиза, и это меня радуетъ; кукла твоя всегда опрятна. Ты будешь хорошей матерью и хозяйкой". Или въ томъ-же разсказѣ объ одной старушкѣ говорится, что она была прямая женщина, "но ревностная католичка", и имѣла двѣ слабости: "слѣпо вѣрила въ непогрѣшимость духовенства и благоговѣла передъ дворянствомъ". Сообразите, г. иллюстрированный Звонаревъ, можетъ-ли дѣвочка, играющая въ куклы, понять, что такое непогрѣшимость духовенства и дворянство". Впрочемъ иностранный писатель г. Марко-Вовчокъ тутъ меньше всего можетъ быть судьей, ибо онъ увѣренъ, напр., что его фразу: "Какъ достославно, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ и тягостно быть на свѣтѣ дроздомъ исключительнымъ" (No 11) можетъ кто-нибудь понять. Что касается естественно-историческаго и, вообще, научнаго содержанія, то и здѣсь собственно продолжаются тѣ-же сказки.. Таковъ напр., цѣлый рядъ разсказовъ "Питомцы грушеваго дерева". Въ этихъ разсказахъ самъ естествоиспытатель только и дѣлаетъ, что выражаетъ свое отвращеніе къ насѣкомымъ, о которыхъ разсказываетъ; онъ боится къ нимъ и прикоснуться и постоянно клеймитъ ихъ эпитетами: "ужасный, омерзительный, безобразный". Большую-же часть его описаній занимаютъ крайне своевольныя поэтическія грезы о какихъ-то сверхъ-естественныхъ видѣніяхъ. Нужйо въ самомъ дѣлѣ удивляться тому искуству, съ которымъ эти естествоиспытатели пользуются даже реальнымъ знаніемъ для того, чтобы омрачить умъ сумасбродными фантазіями и пошлымъ сантиментализмомъ. Шествуйте, г. Звонаревъ, въ этомъ направленіи и плодите паціентовъ для психіатрическаго заведенія г. Балинскаго!

"Дѣло", No 12, 1871

   

http://az.lib.ru/s/shashkow_s_s/text_1871_12_zhurn_obozr_oldorfo.shtml