С. С. Шашков Движение русской общественной мысли в начале XIX в.

 

С. С. Шашков

Движение русской общественной мысли в начале XIX в.

   Карамзин: pro et contra / Сост., вступ. ст. Л. А. Сапченко. -- СПб.: РХГА, 2006.
  
   Во время своей либеральной молодости Карамзин не имел никаких твердых политических убеждений, как это довольно обстоятельно доказывает г. Пыпин в своей книге; его либерализм ограничивался фразой, и даже в это время "великий" историограф был пламенным адвокатом крепостничества1. Деист, космополит, поклонник европейской цивилизации, "республиканец по чувствам"2, глава литературной партии, боровшейся со славянофильскою лигою Шишкова, Карамзин бросил все эти завиральные идеи, когда увидел, что играть ими небезопасно, как для себя, так и для тех традиций, на защиту которых влекли его и личные расчеты, и сословные тенденции. Нравственная личность этого человека далеко не так привлекательна, как ее до сих пор рисуют его поклонники. Стоит только прочесть его переписку, и вы увидите, как этот слезоточивый автор "Бедной Лизы" с грубым равнодушием торгует и меняется своими крепостными людьми, вы увидите, сколько угодливости и искательности в этом человеке, который говорил: "я презираю современных либералов; я люблю только ту свободу, которой не может отнять у меня никакой тиран"3. Стараясь поставить себя выше всех партий, Карамзин был оракулом самой отсталой партии; уличая других в неискренности, он был гораздо менее искренним, чем его противники, уже по одному тому, что одним из главных мотивов его консервативной пропаганды было охранение крепостного права. "Аристократы, демократы, либералисты, сервилисты! -- восклицает он. -- чего вы хотите? Кто из вас может похвалиться искренностью?.. Аристократы, сервилисты хотят старого порядка, ибо он для них выгоден, демократы, либералисты хотят нового беспорядка, ибо надеются им воспользоваться для своих личных выгод"4. После этого оставалось думать, что только защитники крепостного права совершенно бескорыстны и искренни и не имеют в виду никаких личных выгод!..
   Чего желала, что думала и к чему стремилась консервативная масса, об этом может дать понятие "Записка о старой и новой России", которая была в 1811 г. представлена Карамзиным императору и которую панегиристы историографа до сих пор считают "важнейшим государственным сочинением"5. В этой Записке прежде всего поражает вас недостаток той правдивости и искренности, за который Карамзин упрекал всех своих противников. Для доказательства своей мысли "великий" историограф не останавливается ни перед чем. Он говорит, напр<имер>, что "в конце X века европейская Россия была уже не менее нынешней"; что в половине XI столетия она была "не только обширным, но и самым образованным государством"; что народ был вполне доволен московскими порядками; что "библиотеки царская и митрополитская могли быть предметом зависти для иных европейцев" и т. д. Вооружаясь против намерения составить гражданский кодекс, Карамзин зарапортовывается окончательно и утверждает, что "гражданских прав не было и нет в России. У нас есть только политические или особенные права разных государственных состояний; у нас дворяне, купцы, мещане, земледельцы и проч., все они имеют свои особенные права, общего нет, кроме названия русских". Подобные нелепости и вопиющие противоречия, в которых постоянно путается Карамзин, человек, без сомнения, умный и образованный, можно "объяснить только одним движением раздраженной страсти", как выражается барон Корф6, страсти, в припадке которой была составлена Записка.
   Целью Записки было доказать, что все реформы в европейском духе приносят России один вред и что для полного ее благоденствия ей необходимы только "патриархальная власть" да "добродетель". Читатель, конечно, понимает, какими "гражданскими добродетелями" восторгается Карамзин в русском и особенно в древнерусском народе... Это "добродетель" азиатской косности и патриотического тщеславия. "Имя русского, -- говорит Карамзин, -- имеет ли теперь для нас ту силу неисповедимую, какую оно имело прежде? И весьма естественно: деды наши, даже в царствование Михаила и сына его, все еще оставались в тех мыслях, что правоверный россиянин есть совершеннейший гражданин в мире, а святая Русь -- первое государство. Пусть назовут то заблуждением, но как оно благоприятствовало любви к отечеству и нравственной силе его! Теперь же, более ста лет находясь в школе иноземцев, без дерзости можем ли мы похвалиться своим гражданским достоинством? Некогда называли мы всех иных европейцев неверными, теперь называем братьями; спрашиваю, кому легче покорить Россию -- неверным или братьям, т. е. кому бы она, по всей вероятности, долженствовала более противиться?"7 Вооружаясь против реформы Петра, против постепенного падения "гражданских добродетелей", против отступления от древнерусских идеалов и порядков, Карамзин вооружается против всех реформ и либеральных начинаний александровского царствования. В проектах коренных преобразований, задуманных государем и его сотрудниками, он видит неминуемую гибель для России, которая и может существовать только на московско-византийских началах. "Оставим мудрствования ученические, -- восклицает он, -- и скажем, что наш государь имеет только один верный способ обуздать злоупотребления власти: да царствует добродетельно, да приучает подданных ко благу! Тогда родятся обычаи спасительные, мысли народные, которые лучше всех бренных форм удержат в пределах законной власти; чем? Страхом -- возбудить всеобщую ненависть в случае противной системы царствования..." "Наше правление есть отеческое, патриархальное" и тот же страх, который должен гарантировать страну от злоупотреблений власти, должен быть и самым главным орудием власти, так как "страх гораздо действительнее, гораздо обыкновеннее всех иных побуждений для смертных". "Спасительный страх должен иметь ветви", и пусть каждый начальник отвечает за подчиненных. "Не должно позволять, чтобы кто-нибудь в России смел торжественно представлять лицо недовольного... Дайте волю людям, они засыплют вас пылью; скажите им слово на ухо, они лежат у ног ваших!.." Главная задача власти -- "искать людей" на места министров и особенно губернаторов, -- "мужей, знаменитых разумом и честию". Стоит только найти 50 хороших губернаторов да облечь их таким же полновластием, каким пользовались екатерининские наместники, и все пойдет отлично, злоупотребления искоренятся, промышленность зацветет и т. д. Кроме губернаторов надо еще хороших священников; "без прочего обойдемся и не будем никому завидовать в Европе". Во главе управления должно стоять дворянство, которое представляет собою "не отдел монаршей власти, но главное необходимое орудие, двигающее состав государственный". "Народ работает, купцы торгуют, дворяне служат, награждаемые отличиями и выгодами, уважением и достатком". Духовенству также нужно предоставить побольше значения и допустить синод вместе с сенатом для выслушиванья новых законов, для принятия их в свое хранилище и обнародования, "разумеется, без всякого противоречия..." Итак, "дворянство и духовенство, сенат и синод, как хранилище законов, над всеми государь, единственный законодатель, единственный источник властей, -- вот основание российской монархии, которое может быть утверждено или ослаблено правилами царствующих". Все управление должно носить семейный, патриархальный характер, поэтому гласность и контроль общественного мнения никоим образом не допускаются. Даже недостойных чиновников следует удалять "без шума, тихо и скромно. Худой министр есть ошибка государева; должно исправлять подобные ошибки, но скрытно, чтобы народ имел доверенность".
   Нападая на александровские реформы с раздражением и резкостью, Карамзин унижался до самых жалких выходок и бросал грязью в самые светлые дела. Так, напр<имер>, назвав составленный Сперанским проект уложения переводом Наполеоновского кодекса, он намекает на то, что это предуготовительная мера для подчинения России "железному скипетру сего завоевателя" и что Сперанский -- якобинец8. "Для того ли существует Россия как сильное государство около тысячи лет, для того ли около ста лет трудятся над сочинением своего полного уложения, чтобы торжественно пред лицом Европы признаться глупцами и подсунуть седую нашу голову под книжку, слепленную в Париже шестью или семью экс-адвокатами и экс-якобинцами!.." Недаром один из новейших панегиристов Карамзина выражает мысль, что, "может быть, и ссылка Сперанского, главного творца реформ, имела некоторую связь с "Запискою""9. Но если это предположение и несправедливо, то все-таки на памяти Карамзина навсегда осталось два не менее черных пятна -- его нападки на заботы и меры тогдашнего правительства относительно народного образования и его защита крепостного права. Упрекая правительство за трату "миллионов для образования университетов, гимназий и школ", Карамзин говорит, что от этой траты "видим более убытков для казны, нежели пользы для отечества". Он даже доказывает, что высшее образование нам вовсе не ко двору, что "у нас нет охотников до высших наук. Дворяне служат, а купцы желают знать существенно арифметику или языки иностранные для выгоды своей торговли; наши стряпчие и судьи не имеют нужды в знании римских прав, наши священники образуются кое-как в семинариях и далее не идут". Нагородив подобной ерунды, Карамзин проектирует образование "ученого состояния" посредством увеличения штата казенных воспитанников в гимназиях из людей бедных, подобно тому, как еще в "Вестнике Европы" он советовал приготовлять воспитателей юношества и ученых из "мещанских детей", так как у дворян есть более почетная профессия -- "дворяне служат". "Строить же и покупать домы для университетов, заводить библиотеки, кабинеты, ученые общества, призывать знаменитых иноземных астрономов, филологов -- значит пускать пыль в глаза". И это говорил человек, который за несколько лет перед тем разливался целыми потоками сладеньких фраз в честь свободы разума и образованности!.. Не менее жалка и защита его крепостного права, начало которого он относит к IX веку, утверждая, что крестьяне никогда не владели землею, которая есть неотъемлемая собственность дворянства, что уничтожение крепостного права было бы вопиющею несправедливостью, что "для твердости бытия государственного безопаснее порабощать людей, нежели дать им не вовремя свободу", которая даже и самим-то крестьянам принесет один вред {Панегиристы "великого историографа" до настоящего времени не перестают защищать даже крепостнические измышления его. Вот что четыре года назад писал Погодин: "Многие замечания Карамзина остаются верными и требуют до сих пор внимания: освобожденные и наделенные землею крестьяне не могут быть предоставлены себе, особенно при неограниченном распространении кабаков и имеют нужду в ближайшем надзоре и руководстве (т. е. в надзоре и руководстве помещиков)". См.: Погодин М. П. Н. М. Карамзин по его сочинениям, письмам и отзывам современников. М., 1866. Ч. 1. С. 360. -- Сост.}. Он отстаивал даже продажу и покупку рекрут, эту торговлю людьми, принимавшую часто характер самого неблаговидного промысла, отстаивал потому, что этот промысел выгоден небогатым владельцам, которые иначе лишились бы средства сбывать худых крестьян или дворовых людей с пользою для себя и для общества". В заключение Карамзин говорит "доброму монарху": "государь! История не упрекнет тебя злом, которое прежде тебя существовало (положим, что неволя крестьян и есть решительное зло), но ты будешь ответствовать Богу, совести и потомству за всякое вредное следствие твоих собственных указов!"
   Мнения Карамзина были только отголоском мнений ретроградной массы. Но, высказываемые и развиваемые таким авторитетом, они получали гораздо более силы и значения, чем в том случае, когда они выходили из головы какого-нибудь полудикого степного помещика, хотя последний относительно этого вопроса в сущности стоял нисколько не ниже "великого историографа". "В конце концов, -- говорит г. Пыпин,-- действие подобных воззрений было вредное, деморализующее. Идеал, выставляемый Карамзиным, представлял такое отсутствие живого общественного содержания, что он не мог иметь другого действия. Неумеренное восхваление патриархального порядка с отеческими мерами "под рукой", "без шума" и т. п., с пренебрежением ко всем желаниям привести его в нормальные формы закона; грубое и фальшивое стремление к внешнему "величию"; смешное старание вздувать очень сомнительную роль аристократов и рядом требование безмолвного повиновения; помещичье пренебрежение к народу и т. д. -- все это не могло быть полезно для внутреннего развития. Толки о "величии" создавали тот род ложного патриотизма, который из-за внешнего шума и блеска не видит внутренних бедствий отечества, в котором так сильно развиваются национальное самохвальство и воинственная задорность. Карамзину принадлежит большая доля в развитии этого грубого национального самообольщения, которое нанесло и еще наносит много величайшего вреда нашему общественному развитию, -- и записка, где Карамзин всего больше высказался со стороны своих общественных взглядов, была трудом, потраченным на защиту отживших нравов и преданий человеком, которого по другим его трудам и таланту печально видеть партизаном старого общественного рабства и застоя"10.

ПРИМЕЧАНИЕ

  
   Впервые: Дело. 1871. No 6. С. 150--156. Печатается по первой публикации.
  
   Шашков Серафим Серафимович (1841--1882) -- писатель. В течение своей тяжелой скитальческой жизни сотрудничал во многих изданиях, где публиковал статьи по разнообразным вопросам. Был постоянным сотрудником "Дела", разделяя вполне направление редакции. Крупнейшие статьи С. С. Шашкова относятся к области истории.
   В данной статье Шашков вполне разделяет точку зрения А. Н. Пыпина на карамзинскую записку "О древней и новой России" ("Очерки общественного движения при Александре I. IV. Карамзин. Записка "О древней и новой России""), цитирует те же места, выражает те же чувства, цитирует и самого Пыпина.
   См. полемический отклик Н. Н. Страхова ("Вздох на гробе Карамзина") на публикацию А. Н. Пыпина (наст. изд., с. 377--400).
   См. также: Лотман Ю. М. "О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях" Карамзина -- памятник русской публицистики начала XIX века // Лотман Ю. М. Карамзин. Сотворение Карамзина. Статьи и исследования 1957--1990. Заметки и рецензии. СПб., 1997. С. 588--600.
   1 "Очерки общественного движения при Александре I" (см. наст. изд., с. 498--575).
   2 Письмо к И. И. Дмитриеву от 11 сентября 1818 г. (Карамзин Н. М. Письма к И. И. Дмитриеву. СПб., 1866. С. 249).
   3 Карамзин Н. М. Для потомства // Карамзин Н. М. Неизданные соч. и переписка. СПб., 1862. Ч. 1.
   4 С. С. Шашков цитирует неточно. Нужно: "Аристократы, Демократы, Либералисты, Сервилисты! Кто из вас может похвалиться искренностию? Вы все Авгуры, и боитесь заглянуть в глаза друг другу, чтобы не умереть со смеху. Аристократы, Сервилисты хотят старого порядка: ибо он для них выгоден. Демократы, Либералисты хотят нового беспорядка: ибо надеются им воспользоваться для своих личных выгод" (Карамзин Н. М. Из записной книжки <Мысли об истинной свободе (1826)> // Карамзин Н. М. Избранные статьи и письма. М., 1982. С. 161).
   5 Погодин М. П. Н. М. Карамзин. По его сочинениям, письмам и отзывам современников. М., 1866. Ч. И. С. 69.
   8 Корф М.А. Жизнь графа Сперанского. СПб., 1861. Т. 1. С. 161 (прим.).
   7 С. С. Шашков цитирует неточно. Нужно: "Имя русского имеет ли теперь для нас ту силу неисповедимую, какую оно имело прежде? И весьма естественно: деды наши, уже в царствование Михаила и сына его присвоивая себе многие выгоды иноземных обычаев, все еще оставались в тех мыслях, что правоверный россиянин есть совершеннейший гражданин в мире, а Святая Русь -- первое государство. Пусть назовут то заблуждением; но как оно благоприятствовало любви к Отечеству и нравственной силе оного! Теперь же, более ста лет находясь в школе иноземцев, без дерзости можем ли похвалиться своим гражданским достоинством? Некогда называли всех иных европейцев неверными, теперь называем братьями; спрашиваю: кому бы легче было покорить Россию -- неверным или братьям! Т. е. кому бы она, по вероятности, долженствовала более противиться? " (Карамзин Н. М. О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях // Николай Карамзин [Сб.]. М., 1998. С. 283--284).
   8 П. А. Вяземский писал: "В замыслах Сперанского не было ничего преступного в юридическом смысле, государственно-изменнического; но было что-то предательское в личных отношениях Сперанского к Государю. Неограниченная доверенность Александра не встречала в любимце и сподвижнике его полной взаимности. Напротив, могла встретить она поползновение употребить, если не во зло, то нередко через край, эту царскую доверенность. Кажется, не подлежит сомнению, что в окончательных целях не было единства между императором и министром: сей последний хотел идти далее и в особенности скорее. С другой стороны, в приятельских разговорах, чуть ли даже не в переписке, пускаемы были шутки, насмешливые прозвища, заимствования, между прочим, из сказок Вольтера. Все это, когда сделалось известным, не могло не иметь прискорбного отголоска в чувствах Государя. <...> Прибавьте к тому почти общее недовольство при оглашении государственных мер, вымышляемых Сперанским, неудовольствия, имевшего в Карамзине красноречивого обличителя, а в Великой Княгине Екатерине Павловне, в графах Ростопчине и Армфельде, в Балашове и может быть во многих других, деятельных и сильных и уже не просто теоретических поборников; примите потом в соображение, что на Россию надвигалась туча, разразившаяся грозою 1812 года, и известны были наполеоновские и вообще французские сочувствия Сперанского; совокупите все эти обстоятельства, подведите их под один итог, и тогда, если не вполне, по крайней мере несколько объяснится и оправдается неожиданное и всех изумившее падение могучего счастливца" (Вяземский П. А. Полн. собр. соч. СПб., 1878--1896. Т. VIII. С. 193).
   9 Булич Н. Биографический очерк Н. М. Карамзина и развитие его литературной деятельности. Казань, 1866. С. 101.
   10 См. наст. изд., с. 573--574.
  


Аннотация:
Очерки общественного движения при Александре I. А. Пыпина, Спб. 1871.
Сочинения Е. П. Ковалевского.- Граф Блудов и его время. (Царствование Александра І-го). Издание второе, Спб. 1871.
История царствования Императора Александра І-го и России в его время. М. Богдановича. 4 т. Спб. 1869.


ДВИЖЕНІЕ РУССКОЙ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ ВЪ НАЧАЛѢ XIX ВѢКА.

   Очерки общественнаго движенія при Александрѣ I. А. Пыпина, Спб. 1871.
   Сочиненія Е. П. Ковалевскаго.-- Графъ Блудовъ и его время. (Царствованіе Александра І-го). Изданіе второе, Спб. 1871.
   Исторія царствованія Императора Александра І-го и Россіи въ его время. М. Богдановича. 4 т. Спб. 1869.
   
   Царствованіе Александра I -- одна изъ самыхъ интересныхъ и самыхъ поучительныхъ эпохъ нашей исторіи. Въ это время Россія болѣе, чѣмъ когда-либо прежде, сблизилась съ Европой и цивилизующее вліяніе послѣдней проникло въ русское общество гораздо глубже, чѣмъ въ предшествующія эпохи. До Александра русская мысль, вѣрная традиціямъ московской старины, почти вовсе не занималась основными вопросами общественнаго устройства; ее по временамъ воровалъ только вопросъ объ освобожденіи крестьянъ. Съ воцареніемъ-же Александра, и самъ императоръ, и его друзья-сотрудники, и даже значительная часть цивилизованнаго общества начали особенно интересоваться внутренними дѣлами. "Общественная мысль" -- говоритъ г. Пылилъ -- "болѣе и болѣе сознательно вникаетъ въ нихъ и старается найти причины тѣхъ золъ, которыя уже давно чувствовались, но противъ которыхъ оказывалась безсильна сама неограниченная власть правительства... Въ русскомъ обществѣ является новый вопросъ, который обозначалъ для него первые признаки общественной зрѣлости,-- это былъ вопросъ объ его устройствѣ, причинахъ и послѣдствіяхъ этого устройства и средствахъ къ его исправленію и усовершенію. Старыя традиція въ первый разъ потеряли для значительнаго круга образованныхъ людей свою прежнюю обязательность; онѣ отвергались иногда не только лучшими людьми общества, но и самимъ императоромъ, такъ-что ихъ несостоятельность становилась полупризнанной истиной; понятно, какимъ возбуждающимъ образомъ должно было дѣйствовать на умы подобное положеніе дѣла. Настояла необходимость искать для общественнаго устройства новыхъ началъ и новыхъ ручательствъ общаго блага... Русская мысль въ это время вышла на ту дорогу, по которой она движется и до сихъ поръ: общественная мысль стала шире и яснѣе, просторъ ея больше, кругъ общества, въ которомъ она дѣйствуетъ, несравненно обширнѣе, но самые предметы, на которыхъ она останавливается, еще не были исчерпаны съ тѣхъ поръ, какъ они въ первый разъ указаны были во времена Александра. Многія реформы нынѣшняго царствованія, какъ, напр., три основныя -- освобожденіе крестьянъ, судебная реформа и извѣстное улучшеніе въ положеніи печати -- были уже въ тѣ времена предметомъ разсужденій и горячихъ желаній. Царствованіе Александра заключилось трагической развязкой, которая рѣзко отдѣлила пройденный путь развитія... Съ этой развязкой прежнее поколѣніе, носившее эти идеи, сошло со сцены, и съ новымъ царствованіемъ наступилъ новый поворотъ въ исторіи понятій... Но движеніе осталось однако важнымъ историческимъ моментомъ въ нашемъ общественномъ развитіи. Извѣстныя идеи проникли въ русское общество и оріентировались въ немъ; съ тѣхъ поръ онѣ получаютъ все больше ясности, обнимаютъ большій кругъ общества, и единство мотивовъ, которыми была занята общественная мысль со временъ Александра, показываетъ, что уже и въ то время дѣло шло о дѣйствительныхъ потребностяхъ общества, неизбѣжно вытекавшихъ изъ его исторіи. Возвращаясь къ тѣмъ временамъ и вспоминая тогдашніе интересы, борьбу мнѣній, начинавшееся столкновеніе двухъ порядковъ жизни, стараго и новаго, мы найдемъ новое подтвержденіе законности тѣхъ современныхъ стремленій къ общественному преобразованію, которыя и до сихъ поръ остаются непонятны для большинства и на которыя съ такою щедростью бросаютъ свои клеветы ретроградные агитаторы".
   Въ своей интересной книгѣ А. Н. Пыпинъ довольно обстоятельно и живо изложилъ ходѣ развитія упомянутыхъ прогрессивныхъ стремленій. Но при этомъ онъ почти вовсе не коснулся противодѣйствующихъ силъ той реакціонной лиги, которая подъ предводительствомъ Аракчеева, Фотія, Шишкова, Магницкаго, Рунича, Растопчина, Каразина, Карамзина и др.-- остановила дѣло преобразованій и, подавляя всѣ прогрессивныя стремленія общества, остановила ихъ правильное развитіе и дала другое направленіе царствованію, внушавшему сначала столько свѣтлыхъ надеждъ, честныхъ идей, благородныхъ мечтаній и самыхъ возвышенныхъ чувствъ. Объ упомянутой реакціи ничего не говоритъ и Ковалевскій въ своей біографіи покойнаго графа Блудова. Г. Богдановичъ долженъ коснуться ея въ двухъ послѣднихъ, еще невышедшихъ, томахъ своей "Исторіи", но отъ него нельзя ждать ничего новаго, ничего интереснаго: первые четыре тома наполнены главнымъ образомъ описаніемъ войнъ и сраженій. Между тѣмъ объ этой реакціи издано уже немало матеріаловъ въ "Чтеніяхъ Общества Исторіи и Древностей", "Русскомъ Архивѣ", "Русской Старинѣ", въ сочиненіяхъ г. Феоктистова о Магницкомъ, г. Сухомлинова о народномъ просвѣщеніи при Александрѣ I и др. Въ настоящемъ очеркѣ мы постараемся, насколько позволяютъ обстоятельства, выяснить смыслъ и ходъ борьбы прогрессивныхъ и ретроградныхъ началъ въ эпоху Александра I.
   

I.

   Русская прогрессивная мысль, подавленная во вторую половину екатерининскаго царствованія, ожила снова въ кратковременное правленіе Павла, хотя противъ нея были приняты всевозможныя уголовныя и полицейскія мѣры. Екатерининская реакція, вызванная страхомъ освобожденія крестьянъ, страхомъ пугачевщины и сугубымъ страхомъ французской революціи, находила себѣ полное сочувствіе и сильную поддержку во всѣхъ общественныхъ сферахъ, интересахъ которыхъ она служила. Павловское же продолженіе ея отозвалось рѣшительно на всѣхъ, и реакціонеры естественно превращались въ либераловъ. Европейскія либеральныя традиціи въ самое мрачное время имѣли у насъ представителей, въ родѣ Радищева; самъ наслѣдникъ престола, юноша Александръ, былъ однимъ изъ самыхъ искреннихъ сторонниковъ ихъ; немало русскихъ училось тогда въ заграничныхъ университетахъ и идеи XVIII вѣка, несмотря на всѣ опасности, продолжали обращаться. При Павлѣ.былъ запрещенъ ввозъ въ Россію какихъ-бы то ни было иностранныхъ книгъ, "равномѣрно и музыки", т. е. нотъ; исключеніе было сдѣлано только для книгъ "на тунгузскомъ языкѣ" (!?). Но даже и эта мѣра не достигала своей цѣли. "Въ Петербургѣ и въ Москвѣ обращались иностранныя книги, вышедшія во время этого запрещенія или не задолго до него. Такъ-какъ идти на такой рискъ, какой связывался съ ввозомъ книгъ, стоило только для самыхъ пикантныхъ вещей, то самая строгость мѣръ была причиной, что изъ всѣхъ литературныхъ произведеній приходили въ имперію только такія, по поводу которыхъ запрещеніе и было главнымъ образомъ сдѣлано. Нѣкоторые букинисты, въ числѣ которыхъ были также и эмигранты, занимались этимъ опаснымъ, но прибыльнымъ промысломъ съ неслыханною смѣлостью. Ихъ склады были извѣстны почти всякому, и однако не нашлось ни одного доносчика" (Storch).
   Неожиданное извѣстіе о воцареніи Александра произвело въ обществѣ вэрывъ радостнаго энтузіазма, о которомъ свидѣтельствуютъ всѣ современники. Общество вздохнуло свободно. Тайная канцелярія уничтожена; до 12,000 человѣкъ возвращены изъ ссылки и получили прежнія права; петропавловская крѣпость освобождена отъ арестантовъ и посѣщавшій ее вмѣстѣ съ императоромъ Ермоловъ написалъ на воротахъ ея: "свободна отъ постоя"; политическія преступленія велѣно судить обыкновеннымъ судомъ; ввозъ иностранныхъ книгъ дозволенъ,-- наступило время прогрессивныхъ надеждъ, увлеченій и общественнаго одушевленія. Молодой императоръ стоялъ во главѣ этого движенія. Воспитанникъ и другъ благороднаго швейцарца Лагарпа, онъ былъ, проникнутъ самыми гуманными чувствами, самыми либеральными идеями и честными стремленіями. "Его мнѣнія" -- говоритъ другъ его Чарторыскій -- "были мнѣнія юноши 1789 г." Александръ искренно желалъ освободить крестьянъ и дать государству такія свободныя учрежденія, которыя гарантировали-бы его благосостояніе и развитіе. Его тяготила собственная власть; онъ по любилъ ни пышности, ни придворной обстановки; его деликатная скромность и гуманность простирались до того, что онъ просилъ прощенія у камердинера за сдѣланный ему сгоряча жесткій выговоръ. При такихъ наклонностяхъ, онъ мечталъ, совершивъ въ Россіи радикальныя реформы, отречься отъ престола и, поселившись гдѣ-нибудь въ уединеніи на берегахъ Рейна, наслаждаться издали созерцаніемъ плодовъ своего великаго подвига. Тотъ-же либеральный энтузіазмъ, который по выраженію Фарнгагена фонъ Энзе, въ императорѣ Александрѣ напоминалъ"прекраснѣйшія изліянія первыхъ временъ революціи", болѣе или менѣе проявлялся и во всѣхъ передовыхъ людяхъ того времени, особенно-же въ друзьяхъ императора Чарторыскомъ, Строгановѣ, Парротѣ, Новосильцовѣ. Еще болѣе эти либеральныя увлеченія, эти возвышенныя чувства волновали собою сердца учащейся молодежи. Въ студенческомъ кругу, по словамъ С. Аксакова, бывшаго тогда студентомъ, "царствовало полное презрѣніе во всему низкому и подлому и глубокое уваженіе ко всему честному и высокому, хотя-бы и безразсудному. Память такихъ годовъ неразлучно живетъ съ человѣкомъ, и непримѣтно для него освѣщаетъ и направляетъ его шаги въ продолженіе цѣлой жизни, и куда-бы его ни затащили обстоятельства, какъ-бы ни втоптали въ грязь и тину,-- она выводитъ его на честную, прямую дорогу". Вѣра въ свѣтлую будущность народа, ненависть къ злу, безкорыстные и самоотверженные порывы къ гражданской дѣятельности, восторженныя пѣсни, въ родѣ извѣстнаго пушкинскаго посланія къ Чаадаеву --
   
   Пока свободою горимъ,
   Пока сердца для чести живы,
   Мой другъ, отчизнѣ посвятимъ
   Души прекрасные порывы,--
   
   Все это живо напоминаетъ собою другое славное время,-- начало нынѣшняго царствованія.
   Либеральный энтузіазмъ императора и его сотрудниковъ, открыто заявившій себя съ первыхъ-же дней царствованія, выразился въ учрежденіи неофиціальнаго комитета, который въ шутку называли "комитетомъ общественнаго благоденствія", какимъ онъ, дѣйствительно, и казался реакціонерамъ, видѣвшимъ въ немъ что-то революціонное. Въ этомъ комитетѣ участвовали императоръ. Чарторижскій, Строгановъ, Мордвиновъ, Новосильцовъ, Воронцовъ, Дагарпъ. Цѣлью комитета была совершенная перестройка "безобразнаго зданія государства" и "ограниченіе произвола нашего правленія", какъ выражался государь. Вопросы, поднятые въ комитетѣ, обсуждались свободно всѣми его членами, но какъ иниціатива вопросовъ, такъ и окончательное ихъ рѣшеніе почти всегда принадлежали самому императору. При своихъ либеральныхъ мнѣніяхъ, при своей любви въ свободѣ, Александръ обладалъ настойчивостью, доходившею до упрямства, и нерѣдко на практикѣ вооружался противъ тѣхъ самыхъ принциповъ, передъ которыми онъ совершенно искренно преклонялся въ теоріи. Онъ всегда желалъ освобожденія крестьянъ. Но когда въ 180И г. лифляндскій сеймъ постановилъ освободить крестьянъ, то императоръ отвергъ это постановленіе. Въ 1816 г. богатѣйшіе помѣщики петербургской губерніи черезъ депутацію ходатайствовали о томъ же передъ Александромъ, но онъ, отклонивъ это ходатайство, съ неудовольствіемъ сказалъ депутатамъ: "предоставьте мнѣ самому издавать тѣ законы, которые я считаю наиболѣе полезными для моихъ подданныхъ" (Богдановичъ, I, 90, 129; Gervinus, франц. переводъ, V, 269). Онъ желалъ реформъ, но хотѣлъ, чтобы онѣ истекали главнымъ образомъ отъ его воли и совершались такъ, какъ онъ считалъ разумнымъ и необходимымъ. Поэтому, всѣ реформаторскіе планы его царствованія, всѣ ихъ достоинства, недостатки, неудачи должны быть приписаны главнымъ образомъ Александру, хотя въ развитіи и выполненіи ихъ принимали самое дѣятельное участіе его друзья, составлявшіе комитетъ общественнаго благоденствія, а впослѣдствіи Сперанскій. Эти сотрудники были вполнѣ достойными помощниками государя, но въ то же время обладали и крупными недостатками. Трактуя объ искорененіи злоупотребленій, о необходимости радикальныхъ реформъ въ государственномъ строѣ, о независимости суда, составляя проектъ свободныхъ учрежденій въ родѣ англійскихъ, проектъ той "Конституціи", которую г. Богдановичъ называетъ "Уложеніемъ",-- эти реформаторы относились болѣе или менѣе равнодушно къ основному вопросу русской жизни, къ освобожденію крестьянъ. Новосильцевъ былъ противъ освобожденія. Лагарпъ не только никогда не говорилъ объ его неизбѣжности, но даже не соглашался съ тѣни прогрессистами, которые настаивали на его необходимости и полной возможности. Не лучше относились къ этому вопросу Мордвиновъ и многіе другіе либералы, хотя всѣ они говорили объ "улучшеніи быта крѣпостныхъ людей ". Императоръ, Кочубей, Чарторижскій и Строгановъ были рѣшительными сторонниками освобожденія, но только двое послѣднихъ смотрѣли на это дѣло вполнѣ серьозно и готовы были дѣйствовать съ неутомимой энергіей. Чарторижскій доказывалъ, что "право помѣщиковъ на крестьянъ столь ужасно, что не слѣдуетъ ничѣмъ удерживаться при нарушеніи его". То же самое говорилъ и Строгановъ, убѣждая своихъ робкихъ сотрудниковъ, что освобожденіе крестьянъ не можетъ дать повода ни къ какому "опасному волненію", что дворянство рѣшительно неспособно ни къ. какой серьозной оппозиціи и что "если въ этомъ дѣлѣ есть опасность, то она заключается не въ освобожденіи крестьянъ, а въ удержаніи крѣпостного состоянія". Императоръ же и большинство его сотрудниковъ смотрѣли на дѣло иначе. Одному вельможѣ, просившему Александра о пожалованіи имѣніемъ, онъ писалъ: "большая часть крестьянъ въ Россіи -- рабы; считаю лишнимъ распространяться объ униженіи человѣчества и несчастій подобнаго состоянія. Я далъ обѣтъ не увеличивать числа ихъ, и поэтому взялъ за правило не раздавать крестьянъ въ собственность". И хотя Александръ всегда твердо держался этого правила, но онъ далеко не былъ столь-же твердымъ въ выполненіи своей завѣтной мысли объ освобожденіи крестьянъ. Александръ и его сотрудники опасались серьезныхъ противодѣйствій со стороны помѣщиковъ, въ средѣ которыхъ слухи объ освободительныхъ намѣреніяхъ государя дѣйствительно порождали страхъ и неудовольствіе; они опасались еще и того, что "внезапное ограниченіе помѣщичьей власти можетъ подать поводъ къ неповиновенію крестьянъ и къ большимъ безпорядкамъ". Эта нерѣшительность, эта борьба между страхомъ и желаніемъ освобожденія парализировали всѣ хорошія намѣренія реформаторовъ и нерѣдко внушали имъ планы, ничтожность которыхъ можетъ быть объяснена только этии" обстоятельствомъ. Желая, напримѣръ, хоть сколько-нибудь улучшить несчастное положеніе крестьянъ, комитетъ дошелъ до мысли дозволить покупать земли тѣмъ изъ нихъ, которые не были крѣпостными, а государь хотѣлъ дозволить имъ и мѣщанамъ вмѣстѣ съ землею покупать и крестьянъ, но съ тѣмъ, "чтобы крестьяне, которыми будутъ владѣть не дворяне, подчинялись условіямъ болѣе умѣреннымъ и не были рабами своихъ владѣльцевъ, какъ принадлежащіе дворянамъ, что будетъ первымъ шагомъ въ ихъ благоденствію" (Ковалевскій, 27; Богдановичъ, I, Прилож. 42, 46, 49 -- 53). Боязливость реформаторовъ была причиною, что по крестьянскому вопросу въ царствованіе Александра сдѣлано было очень мало, хотя до самого конца царствованія въ государѣ не умирало желаніе уничтожить крѣпостное право, а въ лучшихъ людяхъ тогдашняго общества господствовало убѣжденіе, что крестьянское дѣло имѣетъ первостененное значеніе и что пока оно не рѣшится, до тѣхъ поръ должны отодвинуться передъ нимъ на задній планъ всѣ вопросы о внутреннихъ преобразованіяхъ. Извѣстныанѣмецвій патріотъ и прусскій министръ Штейнъ, имѣвшій большое вліяніе въ высшихъ сферахъ русскаго общества, главныхъ и необходимымъ средствомъ для развитія умственныхъ силъ и богатства русскаго народа считалъ освобожденіе крестьянъ "съ полной поземельной собственностью и личной свободой, хотя подъ полицейскимъ и судебнымъ надзоромъ дворянства" (Пишшъ). Въ самомъ русскомъ обществѣ, во все продолженіе александровскаго царствованія, поднималось не мало голосовъ противъ левы крѣпостного права,-- голосовъ, требованія которыхъ были до того умѣренны, что выполненіе ихъ не могло угрожать никакою опасностью государственному порядку со стороны помѣщиковъ. Такова была, напр., записка, поданная въ 1818 г. императору извѣстнымъ впослѣдствіи Канкринымъ, который, изображая экономическій и нравственный вредъ крѣпостного права, считалъ однакожъ "несправедливымъ, неосторожнымъ и невозможнымъ отпустить разомъ крестьянъ на волю" и проектировалъ постепенное освобожденіе ихъ, окончательнымъ срокомъ котораго назначалъ 1880 годъ (Р. Арх. 1865, 542--552). Извѣстный дѣятель, Николай Тургеневъ, считалъ освобожденіе крестьянъ также главнымъ вопросомъ русской общественной жизни. Онъ освободилъ всѣхъ своихъ крестьянъ и былъ самымъ ревностнымъ защитникомъ эманципаціи. Но такія гуманныя стремленія, принадлежавшія отдѣльнымъ свѣтлымъ личностямъ, подобнымъ Тургеневу, встрѣчали противодѣйствіе со стороны огромнаго большинства... Однако, несмотря на всѣ противодѣйствія, вопли и запугиванья крѣпостниковъ, идея крестьянской эманципаціи, въ царствованіе Александра, увлекала болѣе и болѣе передовые умы и становилась общественною силою, на (которую надежно могли опереться реформаторы, еслибы они были болѣе рѣшительны и менѣе робѣли передъ фантастическими призраками ожесточенной помѣщичьей реакціи. То обстоятельство, что въ проектированныхъ "комитетомъ общественнаго благоденствія" свободныхъ учрежденіяхъ, крестьянскій вопросъ обходился молчаніемъ, какъ это можно видѣть изъ плана реформы, составленнаго Новосильцовымъ,-- кажется намъ непростительной политической ошибкой. Въ планѣ государственныхъ преобразованій, который впослѣдствіи былъ составленъ Сперанскимъ и о которомъ мы будемъ говорить ниже, крестьянскій вопросъ также остался неразсмотрѣннымъ. Правда, говоритъ Тургеневъ, "цѣлый проектъ организаціи имперіи показывалъ, что крѣпостное право не могло найти въ ней мѣста; но, вступая въ подробности о многихъ, другихъ вопросахъ гражданскаго и политическаго устройства, Сперанскій, кажется, хотѣлъ избѣгать этого". Такая робкая осторожность только вредила дѣлу, тѣмъ болѣе, что во все продолженіе царствованія страхъ мысли о свободѣ крестьянъ не переставалъ поддерживаться отдѣльными распоряженіями правительства, выражавшими его постоянное желаніе эманципаціи. Есть извѣстіе, что ко дню коронаціи былъ ужо приготовленъ манифестъ объ освобожденіи крестьянъ, -- манифестъ, обнародованіе котораго было отмѣнено. (Р. Арх. 1867 года, стр. 1675). Это было только началомъ тревожнаго страха для крѣпостниковъ, который постоянно поддерживался вѣрными и невѣрными слухами объ эманципаторскихъ стремленіяхъ государя и его сотрудниковъ. Слухи эти подтверждались тѣмъ, что государь старался ограничить жестокій произволъ помѣщиковъ, преслѣдовалъ тихъ изъ нихъ, о жестокостяхъ которыхъ крестьяне доводили до его свѣденія, устранялъ ихъ отъ управленія помѣстьями и ссылалъ въ монастыри на покаяніе. (Русск. Старина, 1870 г., І, 46--49). Онъ запретилъ продажу людей безъ земли, эту "постыдную торговлю, ни съ человѣчествомъ, ни съ законами несовмѣстную", хотя эта торговля и продолжала существовать во все его царствованіе. Въ 1803 г. состоялся указъ объ отпущеніи крѣпостныхъ въ свободные хлѣбопашцы по иниціативѣ С. Румянцева, который представлялъ государю, что это будетъ первымъ шагомъ "къ постепенному уничтоженію и самаго рабства, которое не иное что, какъ положительное и ужаснѣйшее бѣдствіе". Впродолженіе александровскаго царствованія въ вольные хлѣбопашцы выкупились болѣе 47,000 крѣпостныхъ людей (Р. Славатинскій, Дворянство, 380, 540). Личное освобожденіе крестьянъ остзейскихъ губерній еще болѣе встревожило русскихъ помѣщиковъ. И всѣ эти одиночныя, робкія, принимаемыя въ разное время мѣры производили въ крѣпостникахъ по крайней мѣрѣ столько-же переполоха, сколько било-бы его и при полномъ освобожденіи, совершенномъ разомъ.
   Таже самая робость, которая такъ вредила крестьянскому дѣлу и которою ловко пользовались ретроградные агитаторы, -- тормозила и всю дѣятельность реформаторовъ. Этою робостью, этою нерѣшительностью отличалось большинство членовъ комитета общественнаго благосостоянія. Они слишкомъ уже чутко прислушивались въ ретроградному общественному мнѣнію, думая, "что ее слѣдуетъ слишкомъ оскорблять общепринятыя убѣжденія изъ опасенія подать поводъ къ неудовольствію и опасному волненію". Это доводило реформаторовъ до того, что они съ непонятною для нашего времени заботливостью занимались иногда чистѣйшими пустяками. Такъ, напр., въ комитетѣ долго обсуждался вопросъ -- какъ назвать вѣдомство народнаго просвѣщенія,-- "министерствомъ общественнаго образованія или Гр. Кочубей полагалъ, что слѣдовало предпочесть слово, потому-что оно менѣе громко, и напротивъ того, слово "образованіе" поведетъ къ ложнымъ толкамъ по господствующему у насъ предразсудку, будто-бы просвѣщеніе опасно"!.. Наконецъ, послѣ довольно продолжительнаго обсужденія, утвердили названіе: "министерство народнаго просвѣщенія" (Богдан., I, Прил., 51, 36). Гр. Строгановъ отлично сознавалъ всю неосновательность и вредъ этой робкой нерѣшительности, когда писалъ Новосильцеву: "мы иногда, вслѣдствіе неумѣстныхъ сожалѣній и недостатка рѣшительности, "бываемъ склонны отступать назадъ въ мѣрахъ, которыя были уже рѣшены, не имѣть смѣлости дѣлать вещи въ тотъ моментъ, когда ихъ слѣдовало-бы дѣлать; изъ этого выходитъ въ дѣйствіяхъ нѣчто вялое и трусливое".
   Комитетъ окончилъ свою дѣятельность въ концѣ 1803 г., не сдѣлавъ ничего существеннаго. Съ 1806 г. либеральные друзья императора постепенно устраняются отъ дѣлъ, но либеральные планы все-таки не покидаютъ его. Наступаетъ пора дѣятельности Сперанскаго, о которомъ въ нашемъ обществѣ ходятъ смутныя и превратныя понятія. О немъ судятъ только по тому, что онъ сдѣлалъ, и на основаніи этого считаютъ его не больше, какъ организаторомъ русской бюрократіи, между тѣмъ какъ все сдѣланное Сперанскимъ было только приготовленіемъ къ основной государственной реформѣ, планъ которой былъ составленъ имъ по иниціативѣ и при дѣятельномъ содѣйствіи самого императора. Въ концѣ 1809 г. должно было приступить къ постепенному выполненію плана, срокомъ котораго онъ полагалъ 1 сентября 1811 года, надѣясь, что тогда "Россія восприметъ новое бытіе и совершенно во всѣхъ частяхъ преобразится". Хотя этотъ планъ Сперанскаго былъ мало извѣстенъ въ публикѣ, хотя въ строгомъ смыслѣ онъ былъ только развитіемъ завѣтныхъ идей императора и самого составителя, хотя оцъ мало имѣлъ вліянія на развитіе общественной мысли, но все-таки его основные принципы были въ то-же время и принципами всѣхъ передовыхъ людей тогдашняго общества, которые желали того-же самаго, чего желали императоръ и его талантливый статсъ-секретарь. Мы постараемся, насколько возможно, познакомить читателя съ содержаніемъ этого проекта, какъ онъ излагается въ книгѣ г. Пыпина, который руководствовался въ этомъ случаѣ извѣстнымъ сочиненіемъ Н. Тургенева: "La Russie et les Russes".
   Сперанскій доказываетъ, что въ Россіи давно уже чувствуется необходимость создать правильный порядокъ государственнаго устройства и поставить законъ выше всякой власти, которая должна быть только его исполнителемъ. Эта необходимость чувствовалась уже во времена Алексѣя Михайловича, когда "во всѣхъ важныхъ обстоятельствахъ считали нужнымъ совѣтоваться съ боярами, составлявшими тогда образованнѣйшую часть народа, и испрашивать для принимаемыхъ мѣръ благословеніе патріарха". "Въ внѣшнихъ формахъ, данныхъ правительству во времена Петра I, нисколько не думали о свободѣ политической; но Петръ, открывая дорогу наукамъ и торговлѣ, тѣмъ самымъ открывалъ дорогу и свободѣ; не имѣя никакого яснаго намѣренія дать Россіи политическое бытіе, этотъ государь приготовилъ для него путь уже тѣмъ однимъ, что имѣлъ инстинктъ цивилизаціи ". При вступленіи на престолъ Анны оказалось, что вопросъ о "политическомъ бытіи" живетъ и развивается въ обществѣ. При Екатеринѣ II "все, что сдѣлано было въ другихъ странахъ для устройства сословныхъ собраній, все, что политическіе писатели того времени предлагали наилучшаго для содѣйствія успѣхамъ свободы, все, что пытались сдѣлать во Франціи втеченіе двадпати пяти лѣтъ для предупрежденія того великаго переворота, настоятельность котораго предвидѣли,-- все это Екатерина употребила при устройствѣ комиссіи объ уложеніи. Созваны были депутаты націи и созваны въ строгихъ * формахъ національнаго представительства; для этого собранія составленъ былъ наказъ, заключавшій въ себѣ сводъ лучшихъ политическихъ истинъ того времени; ничто не было забыто, чтобы облечь это собраніе гарантіями свободы, чтобы дать ему, чтобы дать Россіи, которую оно представляло, политическое бытіе". Попытка оказалась преждевременной. Упомянувъ о павловскихъ законахъ о престолонаслѣдіи и объ ограниченіи обязательной работы крѣпостныхъ тремя днями въ недѣлю,-- объ александровскихъ указахъ, дозволявшихъ всѣмъ свободнымъ сословіямъ владѣть землею, учреждавшихъ классъ свободныхъ хлѣбопашцевъ и министерства, съ отвѣтственностью министровъ, о "мѣрахъ, принятыхъ въ Лифляндіи, какъ опытѣ и примѣрѣ общаго освобожденія крѣпостныхъ крестьянъ",-- Сперанскій заключаетъ, что "Россія очевидно идетъ къ свободѣ". Обращаясь затѣмъ въ тогдашнему состоянію государства, Сперанскій пишетъ: "Всѣ жалуются на смѣшеніе, какое царствуетъ въ нашихъ гражданскихъ законахъ; но гдѣ средство улучшить ихъ, ввести въ нихъ желаемый порядокъ, когда мы не имѣемъ законовъ политическихъ! Жалуются на безпорядокъ въ финансахъ, но можно-ли хорошо устроить финансы тамъ, гдѣ нѣтъ публичнаго кредита, гдѣ не существуетъ никакого политическаго учрежденія, которое могло-бы обезпечивать его прочность! Жалуются на медленность, съ какой распространяются просвѣщеніе и промышленность, но гдѣ принципъ, который могъ-бы оживотворить ихъ!.. Умы находятся въ тягостномъ безпокойствѣ, и это безпокойство можно объяснить только полнымъ измѣненіемъ, происшедшемъ въ мнѣніяхъ, только желаніемъ другихъ порядковъ, желаніемъ, пожалуй, неопредѣленнымъ, но тѣмъ не менѣе живымъ... Все это доказываетъ, что существующая система не соотвѣтствуетъ болѣе состоянію общественнаго мнѣнія, и что пришло время замѣнить эту систему другою".
   Но какія-бы трудности ни представляло освобожденіе, крѣпостное рабство есть вещь, столь противная здравому смыслу, что его не должно считать иначе, какъ временнымъ зломъ, которое неминуемо должно имѣть свой конецъ". Сперанскій, подобно большинству тогдашнихъ либераловъ, предполагалъ освобождать крестьянъ постепенно и безъ земли.
   Высшимъ учрежденіемъ новой государственной конституціи долженъ быть государственный совѣтъ, который по внѣшней своей формѣ устроенъ такъ, какъ и предполагалось въ проектѣ. Законодательную власть предполагалось ввѣрить Государственной Думѣ, составленной изъ депутатовъ отъ всѣхъ свободныхъ сословій, избираемыхъ въ губернскихъ собраніяхъ. Законы предлагаются вообще правительствомъ, обсуждаются въ думѣ и утверждаются императоромъ. За этою думою слѣдовали составленныя также изъ выборныхъ депутатовъ думы губернскія, уѣздныя и наконецъ волостныя. Принципъ самоуправленія предполагалось ввести въ государственную жизнь въ самыхъ широкихъ размѣрахъ. Высшая судебная Инстанцій -- сенатъ, члены котораго назначаются государственной думой и при которомъ составляется изъ членовъ государственнаго совѣта верховный судъ для дѣлъ по государственнымъ преступленіямъ, по преступленіямъ министровъ, генералъ-губернаторовъ и т. д. Засѣданія сената публичны и его рѣшенія печатаются. Въ судахъ губернскомъ, уѣздномъ и волостномъ вводится институтъ присяжныхъ. Въ администраціи высшую инстанцію образуетъ министерство съ отвѣтственнымъ управляющимъ.
   Таковы основныя черты знаменитаго проекта, о которомъ самъ Сперанскій писалъ, что онъ въ сущности своей не представлялъ ничего новаго, а служилъ только систематическимъ развитіемъ идей, занимавшихъ императора съ 1801 г. Но когда пришлось приступить къ приведенію плана въ дѣйствіе, Сперанскій вынужденъ былъ выполнять проектъ по частямъ, постепенно. Важнѣйшія части этого плана никогда не осуществились. Приведено было въ дѣйствіе лишь то, что Сперанскій считалъ болѣе или менѣе независимымъ отъ общаго круга задуманныхъ преобразованій; все прочее осталось только на бумагѣ и даже изчезло изъ памяти людей, какъ стертый временемъ очеркъ смѣлаго карандаша". (Корфъ, Жизнь Сперанскаго). Такъ былъ основанъ государственный совѣтъ, о которомъ Сперанскій въ своемъ отчетѣ писалъ императору: "тѣ, кои не знаютъ связи и истиннаго мѣста, какое совѣтъ занимаетъ въ намѣреніяхъ вашихъ, не могутъ чувствовать его важности. Они ищутъ тамъ конца, гдѣ полагается только начало". Въ высочайшемъ манифестѣ объ основаніи совѣта дѣлались, впрочемъ, весьма прозрачные намеки на его предполагаемое значеніе. Въ манифестѣ этомъ, говоритъ біографъ Сперанскаго, Корфъ, "Александръ провозглашалъ передъ лицомъ Россіи, что законы гражданскіе, сколь-бы они ни были совершенны, безъ государственныхъ установленій не могутъ бытъ тверды; совѣтъ и сенатъ прямо названы были сословіями; впервые всенародно выражено сознаніе, что положеніе государственныхъ доходовъ и расходовъ неукоснительно требуетъ разсмотрѣнія и опредѣленія; впервые возвѣщено, что разумъ всѣхъ преобразованій государственныхъ долженъ состоять въ учрежденіи образа управленія на твердыхъ и непремѣнныхъ основаніяхъ закона; наконецъ, все образованіе совѣта, въ которомъ была особая глава подъ названіемъ коренныхъ его законовъ, носило на себѣ явный отпечатокъ понятій и формъ, совершенно новыхъ въ нашемъ общественномъ устройствѣ. "Манифестъ, кромѣ того, заявивъ о приготовляемомъ изданіи гражданскаго Уложенія, обѣщалъ "по примѣрамъ древняго нашего, законодательства (вѣроятно, земскихъ соборовъ и екатерининской комиссіи), назначить порядокъ, коимъ уложеніе сіе совокупнымъ разсмотрѣніемъ избранѣйшихъ сословій имѣетъ бытъ уважено и достигнетъ своего совершенства" (Пыштъ; Полн. Собр. Зак., No 24.064). Другою изъ выполненныхъ реформъ было преобразованіе министерствъ, цѣлью котораго Сперанскій считалъ между прочимъ устраненіе недостатка настоящей отвѣтственности министровъ. Затѣянное преобразованіе сената было отложено на неопредѣленное время, какъ и выполненіе другихъ частей плана Сперанскаго, хотя государь почти до послѣднихъ лѣтъ своей жизни думалъ осуществить свою завѣтную мысль, о чемъ и заявлялъ въ 1818 г. передъ цѣлой Европой въ своей рѣчи при открытіи польскаго сейма.
   Такимъ образомъ, ни одна изъ коренныхъ реформъ, которыя были задуманы государемъ и къ которымъ вполнѣ сочувственно относилось прогрессивное меньшинство общества, не была выполнена. Но при всемъ томъ, во все почти продолженіе царствованія правительствомъ принимались многія мѣры, изъ коихъ нѣкоторыя уже указаны нами, клонившіяся въ искорененію разныхъ золъ и поддерживавшія энергію прогрессивной мысли въ обществѣ. Литература получила значительное облегченіе, открыты частныя типографіи, возстановлена екатерининская грамота, данная городамъ, основаны губернскія гимназіи и я ять новыхъ университетовъ, уничтожена судебная пытка, провозглашенъ принципъ вѣротерпимости, значительно смягчена прежняя суровая военная дисциплина, введенъ кое-какой порядокъ въ управленіе финансами и т. д., и т. д. Прогрессивная часть общества относилась ко всему этому съ самымъ дѣятельнымъ сочувствіемъ, которое выразилось, напр., въ небывалыхъ, до той поры громадныхъ пожертвованіяхъ частныхъ лицъ на дѣло народнаго образованія. Война 1812 г. и заграничные походы слѣдующихъ годовъ произвели небывалое возбужденіе либеральной мысли, особенно между военною молодежью. " Толченъ, который дали умамъ только-что совершившіяся событія" -- разсказываетъ Н. И. Тургеневъ -- "или вѣрнѣе, волненіе, произведенное этими событіями, было очевидно. Прогрессивныя идеи начали распространяться въ Россіи съ возвращеніемъ русскихъ войскъ изъ-за границы. Кромѣ войскъ регулярныхъ, за границей были также большія массы ополченія; эти ополченцы всѣхъ ранговъ, переходя русскую границу, возвращались по домамъ и разсказывали о томъ, что видѣли въ Европѣ. Сами событія говорили громче всякаго человѣческаго голоса. Это была настоящая пропаганда"... Въ Россіи появилась рукописная литература, "довольно много произведеній, замѣчательныхъ или по силѣ эпиграммы или по высокому и поэтическому вдохновенію". Политическіе и общественные вопросы, волновавшіе тогда Европу, увлекали собою молодежь. Гвардейскіе офицеры въ особенности обращали на себя вниманіе свободой и смѣлостью, съ какой они высказывали свои мнѣнія, мало заботясь о томъ, гдѣ они говорили, въ общественномъ мѣстѣ или частномъ домѣ, были ли тѣ, съ кѣмъ они говорили, приверженцы или противники ихъ мнѣній... Правительство нетолько не противилось направленію, какое принимало общественное мнѣніе, но своими дѣйствіями показывало, что его симпатіи согласны съ симпатіями здравой и просвѣщенной части общества. "Рабство крестьянъ возбуждало въ k себѣ болѣе и болѣе отвращенія въ порядочныхъ людяхъ и лучшіе изъ нихъ начали уже сознавать необходимость освобожденія крестьянъ съ землею. Сами крестьяне ждали свободы, какъ награды за свои подвиги при изгнаніи врага. На просвѣщеніе народа было обращено особенное вниманіе и правительствомъ, и обществомъ. Въ Петербургѣ, Москвѣ, Перми, Вологдѣ, Волховѣ, Тулѣ, Иркутскѣ, Ригѣ, Ревелѣ, Нижнемъ, Херсонѣ, Оренбургѣ, Тифлисѣ, Астрахани, Кіевѣ, Кронштадтѣ, Вильнѣ и во множествѣ другихъ мѣстъ заводились и шли съ успѣхомъ ланкастерскія школы. Особенно благотворное вліяніе имѣли онѣ въ войскахъ, которыя въ это время значительно измѣнили къ лучшему свой характеръ и бытъ, постепенно гуманизируясь подъ вліяніемъ своихъ образованныхъ начальниковъ. "По.возвращеніи войскъ изъ-за границы, говоритъ Тургеневъ, дисциплина стала измѣняться. Во многихъ полкахъ употребленіе палки стало рѣже, въ другихъ оно было совершенно запрещено, по крайней мѣрѣ, втеченіе нѣкотораго времени". Молодежь безкорыстно увлекалась гуманизирующею и просвѣтительною дѣятельностью, въ которой мы еще возвратимся въ концѣ своего очерка. Но эта дѣятельность наравнѣ съ реформаторскою дѣятельностью и либеральными планами правительства, во все продолженіе царствованія, встрѣчала на своемъ пути столько препятствій и тормазовъ, столько противодѣйствія со стороны ретроградной массы, столько интригъ и козней, клеветъ и инсинуацій, что подъ конецъ эпохи естественно перешло въ такую форму, въ которой только и возможно было ея существованіе подъ ожесточенныхъ напоромъ постепенно усиливавшихся враговъ.
   А враговъ этихъ былъ легіонъ.
   

II.

   Невѣжественная масса, отупѣвшая среди однообразной, неподвижной жизни, всегда походитъ на Дарью Петровну Коробочку. Всякое событіе, выходящее изъ ряда окружающихъ ее обыденныхъ явленій, непріятно волнуетъ ея апатичную натуру и пугаетъ ея слабый умъ. Въ эпоху Александра эта консервативная масса, зараженная мистицизмомъ, который такъ располагаетъ къ боязливости и отучаетъ отъ логическаго мышленія, была еще трусливѣе, чѣмъ нынѣ. Она вполнѣ вѣрила въ справедливость древнерусскаго изреченія, что " которое царство начнетъ переставливать свои обычаи, и то царство не долго стоитъ". Этотъ старовѣрческій консерватизмъ во многихъ личностяхъ имѣлъ совершенно безкорыстный характеръ; такія личности относились ко всѣмъ нововведеніямъ съ такою-же искреннею непріязнью, какъ и раскольники къ церковнымъ "новшевствамъ". Подобно митрополиту Гавріилу, они слѣдовали правилу, что "перевороты никогда не нужны; лучше жить твердо, не взирая ни на какія другія прихоти" (Р. Арх., 1864, 615). Но эти искренніе консерваторы никогда не служатъ главнымъ и передовымъ отрядомъ реакціонной толпы и терпѣливо подчиняются побѣдившей прогрессивной партіи. Во главѣ реакціи почти всегда стоятъ интриганы, которые борются противъ прогресса во имя своихъ личныхъ интересовъ, но имя своихъ узкихъ корыстныхъ цѣлей. Такъ было и при Александрѣ. Каждая либеральная мѣра, каждый слухъ о реформаторскихъ планахъ правительства нагоняли страхъ на извѣстнаго сорта людей, такъ хорошо жившихъ въ омутѣ той соціальной анархіи, которую хотѣло искоренять правительство. Проекты государственныхъ реформъ, задуманныхъ императоромъ и приготовляемыхъ сначала комитетомъ общественнаго благосостоянія, а потомъ Сперанскимъ, были, конечно, не понутру всѣмъ, чей произволъ они угрожали уничтожить, чьи темныя дѣла должны были при нихъ вынырнуть на свѣтъ божій и подвергнуться общественному контролю, чьи грѣшные и безгрѣшные доходы должны были совратиться, или даже вовсе превратиться при выборномъ самоуправленіи, гласности, судѣ присяжныхъ. Поэтому-то, напр., , "преобразованіе высшихъ государственныхъ учрежденій, вмѣстѣ съ усиліями Сперанскаго уменьшить расходы по всѣмъ иинистерствамъ, поселили недоброжелательство въ нежу въ высшихъ сферахъ общества" (Богданов., III, 16). Самъ Сперанскій въ своемъ пермскомъ письмѣ въ императору выяснялъ это своекорыстіе мотивовъ, руководившихъ ретроградами. Для избавленія государства отъ банкротства, писалъ онъ, надлежало, между-прочимъ, "сократить и привести въ порядокъ издержки; а здѣсь-то неудобство и роптаніе. Вмѣсто того, что прежде каждый министръ могъ почерпать свободно изъ такъ-называемыхъ экстраординарныхъ суммъ, въ новомъ порядкѣ надлежало все вносить въ годовую смѣту, потомъ каждый почти рубль подвергать учету въ двухъ инстанціяхъ совѣта, часто терпѣть отказы и всегда почта уменьшеніе и въ концѣ всего ожидать еще ревизіи контролера. Самъ министръ финансовъ подвергся тому-же правилу. Могъ-ли кому нравиться сей порядокъ вещей"! Точно также и всѣ другія либеральныя намѣренія и преобразованія задѣвали чьи-нибудь интересы, обижали самолюбіе, пугали, и тѣмъ плодили враговъ реформы. Государь, напр., нелюбившій роскоши и называвшій полотерами тѣхъ придворныхъ, которые служили только для внѣшняго блеска выходовъ и баловъ, постановилъ уволить изъ нихъ въ отставку всѣхъ тѣхъ, которые втеченіе двухъ мѣсяцевъ не поступятъ на какую-нибудь дѣйствительную военную или гражданскую службу. Какой ропотъ поднялся изъ-за этого! "Говорили, будто-бы императоръ, возбуждая въ своихъ подданныхъ идеи о равенствѣ, уничтожаетъ сохранившійся у насъ дотолѣ призракъ аристократіи и стремится къ водворенію въ Россіи такого-же порядка, какой существуетъ въ Турціи" и т. п. (Богд. III, 18). Другой указъ о службѣ, въ составленіи котораго, кронѣ Сперанскаго участвовалъ и гр. Занадовскій, надѣлалъ еще болѣе шума. 6 августа 1809 года было постановлено, что для полученія чиновъ коллежскаго ассессораг и статскаго совѣтника необходимо представлять свидѣтельство объ окончанія университетскаго курса, или выдержаніи экзамена. Вся бюрократія, вся ретроградная дворянская партія, съ Карамзинымъ во главѣ, возстали противъ этой мѣры; нѣкоторые прозрѣвали въ ней даже какую-то коварную "семинарскую интригу", посредствомъ которой Сперанскій думалъ будто-бы, оттѣснивъ отъ управленія дворянъ и чиновниковъ, отдать Россію въ руки семинаристовъ, которыхъ тогда въ университетахъ было очень иного!.. За шесть лѣтъ до этого разыгралась подобная-же исторія, имѣвшая въ себѣ не мало комизма. Въ 1803 г. сенату представленъ былъ военнымъ министромъ Вязмитиновымъ указъ о томъ, чтобы, согласно постановленіямъ Петра III и Екатерины II, но увольнять въ отставку изъ военной службы раньше двѣнадцати лѣтъ тѣхъ дворянъ, которые до этого срока не получили офицерскаго чина. Въ сенатѣ и въ средѣ дворянства, особенно московскаго, указъ этотъ произвелъ страшный переполохъ. За него стояли Вязмитиновъ и Державинъ, противъ него говорилъ и дѣйствовалъ съ особенной энергіей сенаторъ гр. Потоцкій. Державинъ объяснялъ эту дворянскую оппозицію вліяніемъ польской интриги; "это поляки хотятъ раззорить нашу военную силу, дабы изнѣживъ дворянство, сдѣлать его неспособнымъ къ военной службѣ, а слѣдовательно и въ защитѣ отечества". Олпоэиція-же провидѣла тутъ интригу "крапивнаго сѣмени", которое хочетъ стать на мѣсто дворянства. "Когда, разсказываетъ Державинъ,-- мнѣніе гр. Потоцкаго дошло въ Москву, то тамъ знатное и, можно сказать, глупое дворянство приняло его съ восхищеніемъ, такъ-что въ многолюдныхъ собраніяхъ клали его на голову и пили за здоровье гр. Потоцкаго, почитая его покровителемъ россійскаго дворянства и защитникомъ отъ угнетенія, а глупѣйшія или подлѣйшія души не устыдились бюсты Державина и Вязнитинова, яко злодѣевъ, выставить на неревресткахъ, замаравъ ихъ дерьмомъ для поруганія* (Записки Держав., 466). Въ честь-же гр. Потоцкаго была написана громкая ода (F. Арх., 1869 г., стр. 1377--1380), авторъ которой говорилъ, обращаясь къ "приказному роду, гнилому въ корню", что не онъ защищалъ, спасалъ и возвеличивалъ Россію, а дворяне. Въ этой одѣ находится и слѣдующая выходка противъ Сперанскаго, начинавшаго уже тогда обращать на себя вниманіе --
   
   "Тебѣ-ль изъ праха извлеченну,
   Тебѣ-ль, писецъ, чернильный вранъ,
   Забывъ породу униженну,
   Судить о жребіи дворянъ,--
   Дворянъ -- отечества подпоры!
   Страшись теперь возвесть къ намъ взоры!
   Падешь съ наружной высоты,
   Презрѣньемъ общимъ наградишься,
   Съ толпою подлою смѣсишься
   И будешь червь ползущій ты!.."
   
   Независимо отъ сословныхъ и корпоративныхъ интересовъ, реакціонная оппозиція мотивировалась еще и чисто-личными разсчетами. Люди стараго покроя на всѣхъ ступеняхъ государственной іерархіи оттѣснялись на задній планъ людьми образованными сообразно съ духомъ времени. Какіе-нибудь Балашовы и "безъ лести преданные" Аракчеевы никогда не могли достигнуть того, чего хотѣли, если рядомъ съ ними, или даже впереди ихъ стояли Строгановы и Сперанскіе. То-же самое было и въ болѣе низкихъ правительственныхъ сферахъ. Но самымъ сильнымъ мотивомъ реакціоннаго недовольства былъ, какъ и всегда, крестьянскій вопросъ, возбуждавшій негодованіе и страхъ какъ въ помѣщикахъ, такъ и въ бюрократіи, для которой существованіе крѣпостного права было очень выгодно. Каждая правительственная мѣра, напоминавшая о завѣтной мечтѣ императора, производила переполохъ въ обществѣ, какъ, напр., упомянутый уже нами законъ о вольныхъ хлѣбопашцахъ, который, по объясненію "великаго" поэта и крѣпостника Державина, "выдумалъ Румянцевъ изъ подлой трусости угодить государю, стакнувшись напередъ съ якобинскою шайкою Чарторижскихъ, Новосильцовихъ и прочихъ" (Записки, 485). Достаточно было государю въ рѣчи при открытіи варшавскаго сейма намекнуть о своемъ желаніи ввести свободныя учрежденія во всей имперіи, чтобы взволновать все общество страхомъ предстоявшаго будто-бы освобожденія крестьянъ. "Вамъ, писалъ Сперанскій Столыпину,-- безъ сомнѣнія извѣстны всѣ припадки страха и унынія, коими поражены умы московскихъ жителей варшавскою рѣчью. Припадки сіи, увеличенные разстояніемъ, проникли и сюда (въ Пензу). И хотя теперь все здѣсь спокойно, но за. спокойствіе сіе ручаться невозможно... Опасность состоитъ именно въ семъ страхѣ, который теперь вездѣ разливается... Если помѣщики ничего болѣе въ сей рѣчи не видятъ, какъ свободу крестьянъ, то какъ можно требовать, чтобы народъ простой могъ что-либо другое тутъ видѣть!.. Что за симъ слѣдуетъ, вообразить ужасно; но всякому понятно" (Р. Арх., 1869, 1697). Такимъ образомъ, боялись не только освобожденія крестьянъ, но и того фантастическаго возстанія ихъ, которое будто-бы должна была повлечь за собою эманципація. Мистическое умонастроеніе общества было хорошею почвой для подобныхъ нелѣпыхъ страховъ. Типомъ тогдашняго крѣпостника, постоянно раздраженнаго и озлобленнаго на нарушенія его "священныхъ правъ" и вмѣстѣ съ тѣмъ постоянно боявшагося какъ освобожденія крестьянъ, такъ и ихъ предполагаемаго возстанія, можетъ служить извѣстный гр. Дмитріевъ-Мамоновъ, у котораго упомянутое душевное состояніе перешло въ сумасшествіе. Этотъ Мамоновъ, по поводу возникшаго дѣла объ его жестокостяхъ, писалъ московскому генералъ-губернатору: крѣпостныхъ людей, которые у меня въ домѣ, я не перестану наказывать тѣлесно, когда, но усмотрѣнію моему, окажутся они того достойными, ибо право наказывать крѣпостныхъ людей палками неразрывно сопряжено съ политическимъ и частнымъ домостроительствомъ россійскаго государства и это право передано намъ отъ предковъ нашихъ... Что-же касается до мѣщанина Афанасьева, то я скажу вамъ, м. г., что я подобныхъ ему мѣщанъ никогда иначе и не наказываю, какъ палками и плетьми и сажаніенъ въ колодки и кандалы въ страхъ и въ обузданіе наглецамъ41.... Наказаніе Дмитріевъ-Мамоновъ считаетъ "политическимъ правиломъ, особливо касающимся до выгодъ и до правъ россійскихъ дворянъ и до ихъ личной безопасности въ домахъ ихъ и въ деревняхъ". Занятый постоянно мыслью объ этой "личной безопасности", онъ втеченіе нѣсколькихъ лѣтъ жилъ въ своемъ имѣніи совершеннымъ невидимкою, прятался отъ всѣхъ, даже отъ прислуги; кушанье и платье ему приносили и оставляли въ ну стой комнатѣ. Днемъ онъ составлялъ чертежи и планы каменныхъ укрѣпленій, которыя онъ затѣялъ въ своемъ имѣніи ради той-же "личной безопасности", а ночью, когда всѣ спали, ходилъ осматривать работы (Р. Арх., 1867, 962--968).
   Реакція, возбуждаемая нарушеніемъ сословныхъ и личныхъ интересовъ, находила себѣ удобную почву, которая, обладая внѣшнимъ лоскомъ европейскаго образованія, составляла, по справедливому замѣчанію г-жи Сталь, такую сферу, въ которой "нельзя ничему научиться, нельзя развивать своихъ способностей и въ которой люди не пріобрѣтаютъ никакой способности ни къ умственному труду, ни къ дѣламъ... Здѣсь не можетъ быть и рѣчи о какомъ-нибудь серьезномъ разговорѣ и въ такомъ обществѣ образованіе ни къ чему не требуется. У націи есть энергія и величіе, но порядка и образованности часто еще не достаетъ изъ правительствѣ и въ частной жизни". Сталь удивляется, что всѣ дворяне служатъ и ихъ образованіе кончается обыкновенно въ пятнадцать лѣтъ. Образовательныя средства были скудны, да и тѣни пользовались немногіе. "Университеты, писалъ въ 1804 г. Евгеній Болховитиновъ,-- едва дышатъ; ни учить, ни учиться некому. У насъ въ модѣ записывать дѣтей въ службу съ 15 лѣтъ, а университетскій курсъ самъ по себѣ требуетъ лѣтъ 10 продолженія (т.-е. съ, приготовительнымъ ученьемъ). Кто-же будетъ дожидаться конца его" (Пып.; Р. Арх., 1870, 838). Русская литература того времени, находившаяся еще въ пеленкахъ, не могла давать обществу никакого серьезнаго образованія, да и сами представители ея мало чѣмъ возвышались надъ уровнемъ окружавшаго ихъ общества. Мы увидимъ ниже, напр., какъ низко по своему развитію стоялъ Карамзинъ. Въ массѣ тогдашнихъ писателей мы не видимъ ни солиднаго образованія, ни какой-бы то ни было серьезной общественной жизни. Писатели новой школы, боровшейся съ Шишковымъ и Ко, какъ извѣстно, составили шутовское общество "Арзамасъ" и посвящали ему значительную часть своего времени, забавляясь въ немъ игрой въ остроуміе, смѣшными фарсами, безцѣльнымъ литературнымъ гаерствомъ да пожираніемъ арзамасскихъ гусей, запиваемыхъ шампанскимъ. Карамзинъ былъ полнымъ ихъ авторитетомъ. Генералъ Орловъ, вступившій въ "Арзамасъ" членомъ, "произнесъ серьезную рѣчь, въ которой онъ указывалъ обществу, какъ недостойно шумныхъ людей заниматься пустяками и литературными перебранками", разсказываетъ Тургеневъ. Онъ заклиналъ своихъ новыхъ собратій оставить ихъ ребяческія забавы и обратиться въ предметамъ серьезнымъ. Эта рѣчь произвела впечатлѣніе". Но "обратиться въ предметамъ серьезнымъ" арзамасцы были не въ силахъ и, говоритъ другой ихъ современникъ, Вигель, "Арзамасъ тихо, непримѣтно гаснулъ вѣчнымъ сномъ".
   

III.

   Масса общества была такъ пуста и безсодержательна, что г-жа Сталь, говоря о нетвердости его принциповъ, которые "не установились хорошенько въ головахъ русскихъ", и о всегдашнемъ сильномъ, вліяніи правительства на направленіе умовъ, замѣчаетъ, что "съ перемѣной царствованія могутъ перемѣниться всѣ понятія обо всѣхъ предметахъ". Умная наблюдательница нисколько не ошиблась въ этомъ отношеніи, но перемѣна понятій послѣдовала въ легкомысленной массѣ общества еще до наступленія новаго царствованія. Всѣ реакціонныя европейскія движенія проникали къ намъ и находили для себя отличную почву въ русскомъ барствѣ. Іезуиты начинали хозяйничать у насъ, какъ дома, и одинъ изъ даровитѣйшихъ и самыхъ фанатическихъ апостоловъ реакціи, Жозефъ де-Местръ, былъ оракуломъ многихъ петербургскихъ салоновъ. Бары и барыни переходили въ католичество, увлекались всевозможными мистическими шарлатанствами, составляли, подобно Татариновой, даже хлыстовскія общества. Во всѣхъ этихъ проявленіяхъ вѣялъ духъ самого закоренѣлаго обскурантизма, поддерживаемый сверхъ того сильнымъ вліяніемъ французскихъ эмигрантовъ, выгнанныхъ съ родины великимъ переворотомъ и спѣшившихъ въ распростерстыя объятія нашего гостепріимнаго барства. Между эмигрантами были и люди хорошо образованные, люди, дышавшіе злобою дней своихъ, но масса ихъ принадлежала къ старому порядку. " Эти маркизы и жентильомы доброй старой Франціи, говоритъ историкъ русскаго дворянства,-- которымъ не по сердцу пришлась молодая, возрожденная великими принципами 1789 года Франція, толпами нахлынули въ Россію и въ салонахъ петербургскаго барства нашли себѣ прилежнѣйшихъ адептовъ. Легитимистская эмиграція была сильна не только принципами, но и количественно; императоръ Павелъ въ 1797 г. принялъ въ свою службу цѣлый корпусъ принца Конде, состоявшій изъ тре^ъ полковъ пѣхоты, двухъ конницы и артиллеріи. Эти полки, изъ которыхъ нѣкоторые состояли изъ однихъ жентильомовъ самыхъ аристократическихъ фамилій, ополчавшихся на защиту великихъ-принциповъ ancien regime'а въ чужой странѣ, эти полки, шефами которыхъ были принцъ Конде, герцогъ Бурбонъ, Гогенло, Дюкъ де-Берри, Дюкъ д'Энгіенъ, расквартированы были во Владимірѣ, Луцкѣ, Ковелѣ и разносили по русской землѣ феодальныя и кастическія воззрѣнія стариннаго французскаго дворянства, противъ которыхъ возстала въ 1789 г. вся французская земля". Подъ вліяніемъ этой эмиграціи наша аристократія вырабатывала окончательно свой типъ (Р. Славатинскій, 67). Крѣпостное право и дворянская грамота получали новыя доказательства своей священности изъ устъ компетентныхъ софистовъ въ родѣ де-Местра, который убѣждалъ правительство поддерживать всѣми силами патріархальный строй русской жизни, ограничить образованіе и литературу, запретить преподаваніе естественныхъ наукъ и т. д. Эмигранты много содѣйствовали теоретическому выясненію и формулированію мыслей нашихъ крѣпостниковъ и другихъ ретроградовъ. Тѣ-же эмигранты главнымъ образомъ распространяли въ обществѣ самыя превратныя понятія о великихъ событіяхъ концы XVIII вѣка и пускали въ ходъ ту систему запугиванья политическими призраками, которая принесла столь горькіе плоды во всѣхъ европейскихъ странахъ послѣ 1815 года. Во всѣхъ проявленіяхъ прогрессивной мысли, во всѣхъ честныхъ стремленіяхъ, шедшихъ въ разрѣзъ съ ихъ средневѣковыми предразсудками и остальными интересами, эти апостолы реакціи указывали приближеніе всеобщей революціонной бури, сочиняя чудовищные мифы о проискахъ иллюминатовъ, о комплотахъ якобинцевъ, о всемірномъ революціонномъ заговорѣ, имѣющемъ цѣлью " ниспроверженіе алтарей и троновъ." Послѣ 1815 г. эта пропаганда еще болѣе усилилась подъ вліяніемъ Меттерниха и другихъ дѣятелей всеобщей европейской реакціи.
   Умственное убожество и путаница понятій въ тогдашнемъ обществѣ простирались до того, что тѣ-же самые люди, которые подчинялись вліянію іезуитовъ и легитимистскихъ реакціонеровъ, слѣдовательно вліянію европейцевъ и преимущественно французовъ, тѣ-же самые люди мирили свое умонастроеніе съ самыми нелѣпыми славянофильскими увлеченіями, съ самою слѣпою ненавистью во всему иностранному. Славянофильство еще при Екатеринѣ выступало въ качествѣ ретроградной доктрины, которая во имя ложно понятаго принципа народности, во имя квасного патріотизма, начала противодѣйствовать вліянію "французской заразы", какъ выражались тогда. Блестящая военная исторія екатерининскаго времени значительно усилила этотъ патріотизмъ, который такъ рельефно выразился въ напыщенныхъ одахъ Державина и Ко. Неудачи нашихъ военныхъ столкновеній съ Наполеономъ и завоевательныя намѣренія послѣдняго еще задолго до 1812 г. развили въ обществѣ сильную ненависть къ Франціи. Неудачныя войны, еще болѣе неудачный тильзитскій миръ "на Петербургъ, на Москву, на всѣ тѣ мѣста, коихъ просвѣщеніе наиболѣе коснулось, произвели самое грустное впечатлѣніе: тамъ знали, что союзъ съ Наполеономъ ничто иное, какъ признаніе его надъ собой власти" (Вигель; Богдан., II, 813). Эта патріотическая непріязнь къ французамъ поддерживалась и литературой и правительствомъ. Ив. Дмитріевъ разсказываетъ, напр., какъ въ 1806 г. губернаторамъ предписывалось подъ рукою убѣждать дворянъ въ необходимости земскаго войска; всюду были разосланы сенаторы для возбужденія въ дворянскихъ собраніяхъ патріотическихъ чувствъ и довѣрія къ правительству (Взглядъ на свою жизнь, 153). Но и независимо отъ этого, патріотическій энтузіазмъ и фанатическая ненависть въ французамъ росли все болѣе и болѣе по мѣрѣ приближенія грозы 1812 г. Ужасныя бѣдствія, предшествовавшія этой эпохѣ, -- голодъ, страшные пожары, превратившіе въ пепелъ множество городовъ, появленіе кометы, преувеличенные слухи о грозящемъ нашествіи "двадцати народовъ," слухи о намѣреніи Наполеона освободить русскихъ крестьянъ, мифъ о Наполеонѣ, какъ объ антихристѣ, -- все/ это повергало страну въ хаосъ всевозможныхъ страховъ, всеобщей подозрительности, патріотическаго одушевленія и самой необузданной ненависти къ иностранцамъ. Патріоты постоянно твердили вмѣстѣ съ Лопухинымъ, что "главное искусство россійской политики должно состоять въ томъ, чтобы сколь возможно не только меньше зависѣть отъ Европы, но и меньше связей съ нею имѣть, какъ политическими сношеніями, такъ и нравственными. Подъ именемъ послѣднихъ разумѣю я обычаи, коихъ заразительная гнилость снѣдаетъ древнее здравіе душъ и тѣлъ россійскихъ" (Записки, 153). Съ особенною яростью нацадали на галломанію Ростопчинъ, Шишковъ и Глинка, выставляя вредъ французскаго воспитанія, издѣваясь надъ французскими модами и обычаями, доказывая нравственное и умственное превосходство русскаго народа надъ европейцами во всѣхъ отношеніяхъ, преклоняясь передъ нимъ, какъ передъ "избранникомъ божіимъ и сосудомъ его благодати," приравнивая мнѣнія боярина Матвѣева къ философіи Локка, а Кормчую къ Солону, Шатобріану и Монтескье. До какихъ нелѣпостей доходилъ, напр., Шишковъ, можно видѣть изъ слѣдующаго его письма, писаннаго въ 1813 г. "Вы знаете, какъ господа "Вѣстники" и "Меркуріи" противъ меня возставали... Они упрекали меня, что я хочу ниспровергнуть просвѣщеніе и всѣхъ обратить въ невѣжество. Тогда они могли такъ вопіять, надѣясь на великое число зараженныхъ симъ духомъ, и тогда я долженъ былъ поневолѣ воздерживаться, но теперь я ткнулъ ихъ носомъ въ пепелъ Москвы и громко имъ сказалъ -- вотъ чего вы хотѣли! " Такимъ образомъ, журналисты, издѣвавшіеся надъ невѣжественнымъ филологическимъ патріотизмомъ Шишкова, желавшаго сдѣлать литературнымъ и разговорнымъ языкомъ испорченное имъ церковнославянское нарѣчіе,-- хотѣли сожженія Москвы!.. Этимъ патріотическимъ умонастроеніемъ пользовались для борьбы противъ всѣхъ реформъ и нововведеній. Такъ, напр., Трощинскій, разсматривавшій проектъ гражданскаго уложенія Сперанскаго и найдя сходство его съ кодексомъ Наполеона, видитъ въ этомъ величайшую опасность для Россіи, опасность "гибельныхъ переворотовъ французскаго королевства!.." "Не постигаю, какъ можно заимствоваться намъ законами отъ ужасной революціонной пропаганды! Какъ можетъ ревнительный россіянинъ почитать себя Счастливымъ, учреждаясь въ кругу ближнихъ своихъ сообразно съ духомъ безбожнѣйшаго властелина! Какъ можетъ отецъ семейства, священникъ, дворянинъ, купецъ, мѣщанинъ, поселянинъ, какъ онъ можетъ любить сіи законы, когда приведетъ себѣ на память неслыханное звѣрство и пренебреженіе всего святѣйшаго, которыя совершились въ его отечествѣ, въ его селеніи, въ его домѣ, въ его глазахъ, въ его церкви и самомъ алтарѣ, совершились, какъ слѣдствія лютыхъ намѣреній Бонапарта, который стремился повсюду искоренить законную власть и древнюю вѣру!"
   Нѣтъ сомнѣнія, что у многихъ эта галлофобія была совершенно искреннею, но зато у нѣкоторыхъ представителей ея она имѣла въ себѣ много напускного лицемѣрія. Ростопчинъ, напр., столь извѣстный у насъ за самаго русскаго, но замѣчанію Морошкина, "будучи ярымъ ненавистникомъ всего французскаго, въ то-же время поощрялъ худшую форму галломаніи и писалъ панегирики іезуитскому пансіону аббата Николя" (Р. Арх. 1871, 178; Пыпинъ; Морошкинъ, Іезуиты, II, 112 и др.).

С. Шашковъ.

(Продолженіе.)

"Дѣло", No 5, 1871


http://az.lib.ru/s/shashkow_s_s/text_1871_05_dvizhenie_oldorfo.shtml


ДВИЖЕНІЕ РУССКОЙ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ ВЪ НАЧАЛѢ XIX ВѢКА.

III.

   Изъ предъидущей главы мы видѣли, какова была умственная атмосфера, въ которой прогрессивнымъ дѣятелямъ предстояло выдержать натискъ консервативной партіи. Мы остановимся на двухъ представителяхъ задерживающаго направленія, на Карамзинѣ и Каразинѣ.
   Во время своей либеральной молодости, Карамзинъ не имѣлъ никакихъ твердыхъ политическихъ убѣжденій, какъ это довольно обстоятельно доказываетъ г. Пыпинъ въ своей книгѣ; его либерализмъ ограничивался фразой и даже въ это время "великій" исторіографъ былъ пламеннымъ адвокатомъ крѣпостничества. Деистъ, космополитъ, поклонникъ европейской цивилизаціи, "республиканецъ по чувствамъ", глава литературной партіи, боровшейся съ славянофильскою лигою Шишкова, Карамзинъ бросилъ всѣ эти завиральныя идеи, когда увидѣлъ, что играть ими не безопасно, какъ для себя, такъ и для тѣхъ традицій, на защиту которыхъ влекли его и личные разсчеты, и сословныя тенденціи. Нравственная личность этого человѣка далеко не такъ привлекательпа, какъ ее до сихъ поръ рисуютъ его поклонники. Стоитъ только прочесть его переписку, и вы увидите, какъ этотъ слезоточивый авторъ "Бѣдной Лизы" съ грубымъ равнодушіемъ торгуетъ и мѣняется своими крѣпостными людьми, вы увидите, сколько угодливости и искательности въ этомъ человѣкѣ, который говорилъ: "я презираю современныхъ либераловъ; я люблю только ту свободу, которой не можетъ отнять у меня никакой тираннъ". Стараясь поставить себя выше всѣхъ партій, Карамзинъ былъ оракуломъ самой отсталой партіи; уличая другихъ въ неискренности, онъ былъ гораздо менѣе искреннимъ, чѣмъ его противники, уже по одному тому, что однимъ изъ главныхъ мотивовъ его консервативной пропаганды было охраненіе крѣпостнаго права. "Аристократы, демократы, либералисты, сервилисты! восклицаетъ онъ -- чего вы. хотите? Кто изъ васъ можетъ похвалиться искренностью?.. Аристократы, сервилисты хотятъ стараго порядка, ибо онъ для нихъ выгоденъ, демократы, либералисты хотятъ новаго безпорядка, ибо надѣются имъ воспользоваться для своихъ личныхъ выгодъ". Послѣ этого оставалось думать, что только защитники крѣпостного права совершенно безкорыстны и искренни, и не имѣютъ въ виду никакихъ личныхъ выгодъ!..
   Чего желала, что думала и къ чему стремилась консервативная масса, обо всемъ этомъ можетъ дать понятіе "Записка о Старой и Новой Россіи, которая была въ 1811 г. представлена Карамзинымъ императору и которую панегиристы исторіографа до сихъ поръ считаютъ "важнѣйшимъ государственнымъ сочиненіемъ". Въ этой Запискѣ прежде всего поражаетъ васъ недостатокъ той правдивости и искренности, за который Карамзинъ упрекалъ всѣхъ своихъ противниковъ. Для доказательства своей мысли "великій" исторіографъ не останавливается ни передъ чѣмъ. Онъ говоритъ, напр., что "въ концѣ X вѣка Европейская Россія была уже не менѣе нынѣшней", что въ половинѣ XI столѣтія она была "не только обширнымъ, но и самымъ образованнымъ государствомъ"; что народъ былъ вполнѣ доволенъ московскими порядками; что "библіотеки царская и митрополитская могли быть предметомъ зависти для иныхъ европейцевъ" и т. д. Вооружаясь противъ намѣренія составить гражданскій кодексъ, Карамзинъ зарапортовывается окончательно и утверждаетъ, что "гражданскихъ правъ не было и нѣтъ въ Россіи. У насъ только политическія или особенныя права разныхъ государственныхъ состояній; у насъ дворяне, купцы, мѣщане, земледѣльцы и проч., всѣ они имѣютъ свои особенныя права, общаго нѣтъ, кромѣ названія русскихъ". Подобныя нелѣпости и вопіющія противорѣчія, въ которыхъ постоянно путается Карамзинъ, человѣкъ, безъ сомнѣнія умный и образованный, можно "объяснить только однимъ движеніемъ раздраженной страсти", какъ выражается баронъ Корфъ, страсти, въ припадкѣ которой была составлена Записка.
   Цѣлью Запиши было доказать, что всѣ реформы въ европейскомъ духѣ приносятъ Россіи одинъ вредъ и что для полнаго ея благоденствія ей необходимы только "патріархальная власть" да "добродѣтель". Читатель, конечно, понимаетъ, какими "гражданскими добродѣтелями" восторгается Карамзинъ въ русскомъ и особенно въ древнерусскомъ народѣ... Эта "добродѣтель" азіятской косности и патріотическаго тщеславія. "Имя русскаго, говоритъ Карамзинъ,-- имѣетъ-ли теперь для насъ ту силу неисповѣдимую, какую оно имѣло прежде? И весьма естественно: дѣды наши, даже въ царствованіе Михаила и сына его, все еще оставались въ тѣхъ мысляхъ, что правовѣрный россіянинъ есть совершеннѣйшій гражданинъ въ мірѣ, а святая Русь -- первое государство. Пусть назовутъ то заблужденіемъ, но какъ оно благопріятствовало любви къ отечеству и нравственной силѣ его! Теперь-же, болѣе ста лѣтъ находясь въ школѣ иноземцевъ, безъ дерзости можемъ-ли мы похвалиться своимъ гражданскимъ достоинствомъ? Нѣкогда называли мы всѣхъ иныхъ европейцевъ невѣрными, теперь называемъ братьями; спрашиваю, кому легче покорить Россію -- невѣрнымъ или братьямъ, т. е. кому-бы она, по всей вѣроятности, долженствовала болѣе противиться?" Вооружаясь противъ реформы Петра, противъ постепеннаго паденія "гражданскихъ добродѣтелей", противъ отступленія отъ древнерусскихъ идеаловъ и порядковъ, Карамзинъ вооружается противъ всѣхъ реформъ и либеральныхъ начинаній александровскаго царствованія. Въ проектахъ коренныхъ преобразованій, задуманныхъ государемъ и его сотрудниками, онъ видитъ неминуемую гибель для Россіи, которая и можетъ существовать только на московско-византійскихъ началахъ. "Оставимъ мудрствованія ученическія, восклицаетъ онъ -- и скажемъ, что нашъ государь имѣетъ только одинъ вѣрный способъ обуздать злоупотребленія власти: да царствуетъ добродѣтельно, да пріучаетъ подданныхъ ко благу! Тогда родятся обычаи спасительные, мысли народныя, которыя лучше всѣхъ бренныхъ формъ удержатъ въ предѣлахъ законной власти; чѣмъ? страхомъ -- возбудить всеобщую ненависть въ случаѣ противной системы царствованія"... "Наше правленіе есть отеческое, патріархальное" и тотъ-же страхъ, который долженъ гарантировать страну отъ злоупотребленій власти, долженъ быть и самымъ главнымъ орудіемъ власти, такъ-какъ "страхъ гораздо дѣйствительнѣе, гораздо обыкновеннѣе всѣхъ иныхъ побужденій для смертныхъ". "Спасительный страхъ долженъ имѣть вѣтви", я пусть каждый начальникъ отвѣчаетъ за подчиненныхъ. "Не должно позволять, чтобы кто-нибудь въ Россіи смѣлъ торжественно представлять лицо недовольнаго... Дайте волю людямъ, они засыплютъ васъ пылью; скажите имъ слово на ухо, они лежатъ у ногъ вашихъ!.." Главная задача власти "искать людей" на мѣста министровъ и особенно губернаторовъ,-- "мужей, знаменитыхъ разумомъ и честію". Стоитъ только найти 50 хорошихъ губернаторовъ да облечь ихъ такимъ-же полновластіемъ, какимъ пользовались екатерининскіе намѣстники, и все пойдетъ отлично, злоупотребленія искоренятся, промышленность зацвѣтетъ и т. д. Кромѣ губернаторовъ надо еще хорошихъ священниковъ; "безъ прочаго обойдемся и не будемъ никому завидовать въ Европѣ". Во главѣ управленія должно стоятъ дворянство, которое представляетъ собою "не отдѣлъ монаршей власти, но главное необходимое орудіе, двигающее составъ государственный". "Народъ работаетъ, купцы торгуютъ, дворяне служатъ, награждаемые отличіями и выгодами, уваженіемъ и достаткомъ". Духовенству также нужно предоставить побольше значенія и допустить синодъ вмѣстѣ съ сенатомъ для выслушиванья новыхъ законовъ, для принятія ихъ въ свое хранилище и обнародованія, "разумѣется, безъ всякаго противорѣчія"... Итакъ, "дворянство и духовенство, сенатъ и синодъ, какъ хранилище законовъ, надъ всѣми государь, единственный законодатель, единственный источникъ властей,-- вотъ основаніе россійской монархіи, которое можетъ быть утверждено или ослаблено правилами царствующихъ". Все управленіе должно носить семейный, патріархальный характеръ, поэтому гласность и контроль общественнаго мнѣнія никоимъ образомъ не допускаются. Даже недостойныхъ чиновниковъ слѣдуетъ удалять "безъ шума, тихо и скромно. Худой министръ есть ошибка государева; должно исправлять подобныя ошибки, но скрытно, чтобы народъ имѣлъ довѣренность".
   Нападая на александровскія реформы съ раздраженіемъ и рѣзкостью, Карамзинъ унижался до самыхъ жалкихъ выходокъ и бросалъ грязью въ самыя свѣтлыя дѣла. Такъ, напр., назвавъ составленный Сперанскимъ проектъ уложенія переводомъ наполеоновскаго кодекса, онъ намекаетъ на то, что это -- предуготовительная мѣра для подчиненія Россіи "желѣзному скипетру сего завоевателя" и что Сперанскій -- якобинецъ. "Для того-ли существуетъ Россія, какъ сильное государство, около тысячи лѣтъ, для того-ли около ста лѣтъ трудятся надъ сочиненіемъ своего полнаго уложенія, чтобы торжественно предъ лицомъ Европы признаться глупцами и подсунуть сѣдую нашу голову подъ книжку, слѣпленную въ Парижѣ шестью или семью эксъ-адвокатами и эксъ-якобинцами"!.. Не даромъ одинъ изъ новѣйшихъ панегиристовъ Карамзина выражаетъ мысль, что "можетъ быть и ссылка Сперанскаго, главнаго творца реформъ, имѣла нѣкоторую связь съ "Запискою". Но если это предположеніе и несправедливо, то все-таки на памяти Карамзина навсегда осталось два не менѣе черныхъ пятна -- его нападки на заботы и мѣры тогдашняго правительства относительно народнаго образованія и его защита крѣпостного права. Упрекая правительство за трату "милліоновъ для образованія университетовъ, гимназій и школъ", Карамзинъ говоритъ, что отъ этой траты "видимъ болѣе убытковъ для казны, нежели пользы для отечества.". Онъ даже доказываетъ, что высшее образованіе намъ вовсе не ко двору, что "у насъ нѣтъ охотниковъ до высшихъ наукъ. Дворяне служатъ, а купцы желаютъ знать существенно арифметику или языки иностранные для выгоды своей торговли; наши стряпчіе и судьи не имѣютъ нужды въ знаніи римскихъ правъ, наши священники образуются кое-какъ въ семинаріяхъ и далѣе не идутъ". Нагородивъ подобной ерунды, Карамзинъ проектируетъ образованіе "ученаго состоянія" посредствомъ увеличенія штата казенныхъ воспитанниковъ въ гимназіяхъ изъ людей бѣдныхъ, подобно тому, какъ еще въ "Вѣстникѣ Европы" онъ совѣтовалъ приготовлять воспитателей юношества и ученыхъ изъ "мѣщанскихъ дѣтей", такъ-какъ у дворянъ есть болѣе почетная профессія, -- "дворяне служатъ". "Строить-же и покупать домы для университетовъ, заводить библіотеки, кабинеты, ученыя общества, призывать знаменитыхъ иноземныхъ астрономовъ, филологовъ -- значитъ пускать пыль въ глаза". И это говорилъ человѣкъ, который за нѣсколько лѣтъ передъ тѣмъ разливался цѣлыми потоками сладенькихъ фразъ въ честь свободы, разума и образованности!.. Не менѣе жалка и защита его крѣпостного права, начало котораго онъ относитъ къ IX вѣку, утверждая, что крестьяне никогда не владѣли землею, которая есть неотъемлемая собственность дворянства, что уничтоженіе крѣпостного права было-бы вопіющею несправедливостью, что "для твердости бытія государственнаго безопаснѣе порабощать людей, нежели дать имъ не во время свободу", которая даже и самимъ-то крестьянамъ принесетъ одинъ вредъ {Панегиристы "великаго исторіографа" до настоящаго времени не перестаютъ защищать даже крѣпостническія измышленія его. Вотъ что четыре года назадъ писалъ Погодинъ: "Многія замѣчанія Карамзина остаются вѣрными и требуютъ до сихъ поръ вниманія: освобожденные и надѣленные землею крестьяне не могутъ бытъ предоставлены себѣ, особенно при неограниченномъ распространеніи кабаковъ и имѣютъ нужду въ ближайшемъ надзора, и руководствѣ" (т. е. въ надзорѣ и руководствѣ помѣщиковъ).}. Онъ отстаивалъ даже продажу и покупку рекрутъ, эту торговлю людьми, принимавшую часто характеръ самаго неблаговиднаго промысла, отстаивалъ потому, что этотъ промыселъ выгоденъ небогатымъ владѣльцамъ, которые иначе "лишились-бы средства сбывать худыхъ крестьянъ или дворовыхъ людей съ пользою для себя и для общества". Въ заключеніе Карамзинъ говоритъ "доброму монарху": "государь! Исторія не упрекнетъ тебя зломъ, которое прежде тебя существовало (положимъ, что неволя крестьянъ и есть рѣшительное зло), но ты будешь отвѣтствовать Богу, совѣсти и потомству за всякое вредное слѣдствіе твоихъ собственныхъ указовъ!"
   Мнѣнія Карамзина были только отголоскомъ мнѣній ретроградной массы. Но высказываемыя и развиваемыя такимъ авторитетомъ, они получали гораздо болѣе силы и значенія, чѣмъ въ томъ случаѣ, когда они выходили изъ головы какого-нибудь полудикаго степного помѣщика, хотя послѣдній относительно этого вопроса въ сущности стоялъ нисколько не ниже "великаго исторіографа". "Въ концѣ концовъ, говоритъ г. Пыпинъ -- дѣйствіе подобныхъ воззрѣній было вредное, деморализующее. Идеалъ, выставляемый Карамзинымъ, представлялъ такое отсутствіе живого общественнаго содержанія, что не могъ имѣть другого дѣйствія. Неумѣренное восхваленіе патріархальнаго порядка съ отеческими мѣрами "подъ рукой", "безъ шума" и т. п., съ пренебреженіемъ ко всѣмъ желаніямъ привести его въ нормальныя формы закона; грубое и фальшивое стремленіе къ внѣшнему "величію"; смѣшное стараніе вздувать очень сомнительную роль аристократіи и рядомъ требованіе безмолвнаго повиновенія; помѣщичье пренебреженіе къ народу и т. д.,-- все это но могло быть полезно для внутренняго развитія. Толки о "величіи" создавали тотъ родъ ложнаго патріотизма, который изъ-за внѣшняго шума и блеска не видитъ внутреннихъ бѣдствій отечества, въ которомъ такъ сильно развиваются національное самохвальство и воинственная задорность. Карамзину принадлежитъ большая доля въ развитіи этого грубаго національнаго самообольщенія, которое нанесло и еще наноситъ много величайшаго вреда нашему общественному развитію,-- и записка, гдѣ Карамзинъ всего больше высказался со стороны своихъ общественныхъ взглядовъ, была трудомъ, потраченнымъ на защиту отживавшихъ нравовъ и преданій человѣкомъ, котораго по другимъ его трудамъ и таланту печально видѣть партизаномъ стараго общественнаго рабства и застоя".
   Другимъ типическимъ представителемъ консервативныхъ элементовъ того времени является Каразинъ, о которомъ въ послѣднее время издано не мало очень интересныхъ матеріаловъ {См. Чтенія въ Обществѣ Исторіи и Древностей, 1861 г., ни. III, отд. V, стр. 98--210; Гусек Старина 1870, т. II, с. 307--313; 632--666; 1871 г., т. I, с. 16--38; 326--366.}.
   При вступленіи на престолъ Александра, Каразинъ, помѣщикъ харьковской губерніи, подалъ ему записку о необходимыхъ въ Россіи преобразованіяхъ. Александръ полюбилъ его, и три съ половиною года награждалъ его особенною милостью и довѣріемъ, пользуясь его совѣтами и употребляя его на нѣкоторыя секретныя порученія. Даже послѣ того, какъ государь отдалилъ его отъ себя, Каразинъ не переставалъ имѣть вліяніе, писалъ Александру письма, составлялъ проекты, сочинилъ "Альфу и Омегу", родъ политическаго катехизиса для русскаго царя, подавалъ свои мнѣнія министрамъ, губернаторамъ и дворянскимъ собраніямъ, и покушался было продолжать эту роль всеобщаго совѣтника даже въ царствованіе Николая. Въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ этотъ простой помѣщикъ стоялъ выше "великаго исторіографа". Въ то время какъ послѣдній вооружался противъ "убыточныхъ" заботъ о народномъ образованіи, Каразинъ самъ дѣятельно работалъ надъ тѣмъ, что такъ не нравилось "великому исторіографу". Онъ участвовалъ въ учрежденіи министерства народнаго просвѣщенія, въ пересмотрѣ уставовъ академій и университетовъ, въ основаніи харьковскаго университета на деньги, пожертвованныя по его настоянію мѣстнымъ дворянствомъ и купечествомъ и т. д. Отъ литературы и ученыхъ обществъ Каразинъ требовалъ, чтобы они пропагандировали полезныя знанія и дѣйствовали на развитіе общественнаго мнѣнія, а не ограничивались тѣмъ, чтобы "преподавать шарады на горахъ, соблазнительныя элегіи и стишки въ альбомы, преподавать не стыдясь и называться соревнователями просвѣщенія"! Каразинъ хотѣлъ, чтобы правительство устремило всѣ свои усилія на распространеніе народнаго образованія и воспитанія народа въ духѣ той политической системы, которую одъ отстаивалъ. "Христіанская монархическая система не должна быть тайною для кого-бы то ни было, не исключая послѣдней черни, но она должна быть велегласно проповѣдуема на улицахъ, на площадяхъ, въ церквахъ, на всѣхъ народныхъ сборищахъ". Онъ предлагалъ составить и распространять въ народѣ политическій катехизисъ, составленный изъ правилъ въ родѣ слѣдующихъ: "На свѣтѣ невозможно всѣмъ быть равнымъ... "Гдѣ двое должны жить вмѣстѣ, то уже надобно, чтобы одинъ изъ нихъ былъ старшій, а безъ того добру не бывать!.. Вотъ одинъ сумасшедшій народъ вздумалъ было погубить и царя, и вельможъ, и помѣщиковъ, своихъ благодѣтелей. Что-же вышло? Онъ отступился отъ Бога, пролилъ море крови" и т. д. Подобно Рычкову, Мартынову и другимъ крѣпостникамъ, Каразинъ доказывалъ необходимость образованія даже помѣщичьихъ крестьянъ, но не ради ихъ умственнаго развитія, а напротивъ, для воспитанія въ нихъ чувствъ пассивности и рабской зависимости. Образованіе собственныхъ своихъ крестьянъ Каразинъ устроилъ такъ. "Предметы обученія совершенно усвоены ограниченному кругу зрѣнія земледѣльца, даже преподаются они такимъ образомъ, что представляя назначеніе учениковъ (т. е. крѣпостную неволю) самымъ благословеннымъ и уваженія достойнымъ, они не производятъ въ ихъ сердцахъ другихъ желаній". Мысли Каразина о характерѣ и воспитательномъ значеніи народнаго образованія скоро получили самое широкое примѣненіе въ жизни...
   Каразинъ рекомендовалъ правительству воспользоваться образованіемъ народа для борьбы съ духомъ времени, съ тѣмъ разрушительнымъ духомъ невѣрія и революціонныхъ происковъ, который. по его словамъ, потрясалъ всѣ основы русскаго государства. "Великая перемѣна произошла и ежедневно происходитъ въ умахъ", писалъ онъ государю въ 1820 г. Множество причинъ на сіе дѣйствуетъ, "и день онъ яко тать прійдетъ"!.. Конечно, годъ, два, можетъ быть и болѣе еще протянется. Но для тогото я теперь и пишу, для того-то и отваживаю всего себя. Моя участь должна быть -- или ссылка за Байкалъ, пока еще ссылать можно, или смерть съ оружіемъ въ рукахъ при защищеніи послѣдняго входа къ комнатамъ государевымъ. Тогда я писать уже не стану" {"Очень знаю и чувствую" -- замѣчаетъ при этомъ подъ чертой Каразинъ -- "что сіе мѣсто можно обратить въ смѣхъ... Но должно смотрѣть на чувства тому, кто ихъ имѣетъ"!..}! Для того, чтобы правительство могло всегда знать "систематическимъ образомъ подлинное внутреннее положеніе государства" и держать въ своихъ рукахъ пити общественныхъ движеній, Каразинъ предлагалъ учрежденіе статистическаго департамента". Да не подумаетъ читатель, что онъ заботился о статистикѣ, нѣтъ, онъ хотѣлъ только "подъ предлогомъ статистическихъ обозрѣній открыть тысячи обстоятельствъ, происшествій и злоупотребленій важнѣйшихъ, вовсе неизвѣстныхъ правительству". Но для предотвращенія бѣды, такой "статистики" недостаточно. "Насъ спасти можетъ единственно немедленное употребленіе въ дѣло просвѣщеннаго дворянства", "приближеніе къ нему государя, окруженіе себя болѣе и болѣе природными россіянами, имѣющими большую недвижимую собственность и отцами семействъ, составленіе постоянной системы, совершенно согласной съ нравственностью и монархическими началами". Въ сущности Каразинъ хотѣлъ такого-же преобладанія дворянства, какъ и Карамзинъ, и вмѣсто контроля общественныхъ учрежденій, подобно исторіографу, также предлагалъ контроль "государственнаго мнѣнія", представляемаго нѣсколькими дворянами изъ каждой губерніи. Въ столицѣ нужно "учредить средоточіе, которое-бы дѣйствовало на губернскія подобныя-же средоточія общественнаго мнѣнія и ими взаимно оживлялось. Нѣтъ шишкой нужды въ огромныхъ залахъ, парадныхъ шествіяхъ и рѣчахъ, ни въ извѣщеніи о всемъ этомъ газетами. Но безстрастная воля государева будетъ освѣщаема на каждомъ его шагѣ образомъ приличнымъ и мало извѣстнымъ народу". Хорошо "общественное мнѣніе"!... Каразинъ доказываетъ, что въ этихъ его мнѣніяхъ нѣтъ ничего конституціоннаго. "Всякое понятіе о репрезентаціи, восходящей отъ народа, совершенно противно духу религіи, которая громко гласитъ -- "нѣсть власть, аще не отъ Бога"... Политическія начала наши основываются не на парижской энциклопедіи, но на энциклопедіи другой, несравненно древнѣйшей: на библіи. Цари наши не суть репрезентанты народа (мечтаніе нелѣпое!), но репрезентанты того, который "владѣетъ царствами и ему-же хощетъ даетъ". Въ нашей системѣ каждый членъ великой лѣстницы существъ представляетъ для подчиненныхъ себѣ то первообразное лицо, которое его на чреду поставило... Государь, -- сіе средоточіе подчиненности и порядка, приводящее собою постепенно все въ движеніе, озаряющее все, -- есть уже послѣдній видимый предметъ всеобщаго почитанія; но гіерархическая нить, скрываясь отъ бренныхъ нашихъ очей, идетъ далѣе; она оканчивается тамъ, у престола Монарха міровъ".
   Монархическій принципъ, по мнѣнію Каразина, долженъ проникать собою всю общественную жизнь. Онъ удивляется, что есть "люди, которые признавая необходимость монархіи въ большихъ массахъ, отвергаютъ оную въ малыхъ, изъ которыхъ первыя состоятъ. Какъ будто могутъ быть, въ одномъ и томъ-же отношеніи вещей между собою, начала различныя!... Въ государствѣ монархическомъ всѣ подраздѣленія его должны быть монархическія. Помѣщики для благосостоянія селеній столько-же нужны, сколько монархи для подданныхъ вообще". Придерживаясь идеи стариннаго служебнаго значенія помѣщика, Каразинъ доказываетъ, что онъ "есть природный покровитель крестьянъ, ихъ гражданскій судья, посредникъ между ними и высшимъ правительствомъ,. ходатай за нихъ, попечитель о неимущихъ и сиротахъ, наставникъ во всемъ, что принадлежитъ къ добру ихъ, наблюдатель за благоустройствомъ и нравами, словомъ, онъ есть ихъ генералъ-губернаторъ въ маломъ видѣ". Эта мысль о необходимости помѣщиковъ для управленія народомъ принадлежитъ не Каразину, а всѣмъ тогдашнимъ сторонникамъ крѣпостной зависимости. Павелъ!, какъ извѣстно, хотѣлъ отдать всѣхъ крестьянъ помѣщикамъ, считая послѣднихъ "лучшими полицмейстерами въ государѣ". Безъ этихъ "генералъ-губернаторовъ", по мнѣнію Каразина, "простолюдинъ едва можетъ и въ самыхъ счастливыхъ климатахъ пріобрѣсти самое необходимое для своего существованія и для удовлетворенія государственнымъ повинностямъ". Разглагольствуя о невозможности и неразумности освобожденія крестьянъ, объ его несправедливости и опасности для государственнаго порядка, Каразинъ ссылается на "превосходное" анонимное разсужденіе о крѣпостномъ правѣ, авторъ котораго защищаетъ рабство забавными измышленіями въ родѣ слѣдующихъ: "Въ разсужденіи умоначертанія или характера народнаго, если мы возьмемъ физическое положеніе страны нашей, то узримъ, что холодный климатъ, возбраняющій дѣйствія транспираціи, а проницательнымъ своимъ воздухомъ сжимающій наши жилы, дѣлаетъ характеры наши сангвиническими. Довольно-же всѣмъ извѣстно, что сангвиническій характеръ есть характеръ наглой и стремительной въ предпріятіяхъ своихъ, а если по роду жизни примѣтается къ оному и флегма, то сіе ничего болѣе не произведетъ, какъ должайшее состояніе суровости и злопамятства. Флегматическій характеръ у насъ (т. е. у русскихъ) производится отъ застоя движенія крови въ зимніе мѣсяцы и отъ недостатка движенія тѣла, также отъ топленныхъ покоевъ, въ коихъ густота воздуха приводитъ въ ослабленіе наши члены къ лѣности и къ увальчивости насъ склонными чинитъ. При свободѣ-же крестьянъ не умножатся-ли сіи характерическіе пороки"!... Стараясь запугать друзей освобожденія, Каразинъ, подобно всѣмъ крѣпостникамъ, доказывалъ, что мнѣнія о жестокости и тиранніи рабовладѣльцевъ есть ничто иное, какъ вымыслы неблагонамѣренныхъ людей. Нападая въ своей запискѣ о Польшѣ на "страшный произволъ пановъ" и требуя его прекращенія, т. е. отмѣны рабства польскихъ крестьянъ, Каразинъ говоритъ, что у насъ подобнаго произвола вовсе нѣтъ. Кромѣ рѣдкихъ случаевъ, подвергаемыхъ уголовнымъ наказаніямъ, никогда не было и не могло быть ничего подобнаго въ отношеніяхъ (русскихъ) помѣщиковъ къ крестьянамъ: и барщина и оброкъ полагаются закономъ, какъ вознагражденіе за пользованіе землею, принадлежащею помѣщикамъ. Слова батюшка и братецъ обычные съ поконъ вѣка зовы съ той и другой стороны и т. д. и Карамзинъ и Каразинъ были не столько самостоятельными оригинальными дѣятелями, сколько органами ретроградной массы, такими-же представителями ея, какъ Аракчеевы, Ростопчины, Шишковы и т. д. Мы уже указывали выше на тѣ мотивы, которые руководили отою массою въ ея противодѣйствіяхъ прогрессивнымъ дѣйствіямъ. Прибавимъ къ этому, что главнѣйшимъ изъ упомянутыхъ мотивовъ реакціи, какъ и въ предыдущія эпохи исторіи, оставалось желаніе сохранить крѣпостное право, паденіе котораго было неизбѣжнымъ при тѣхъ реформахъ, которыя были совершены или задуманы Александромъ и его сотрудниками. Многіе ретрограды и консерваторы примирились-бы съ реформаторами или прогрессистами, если-бы они видѣли, что и при реформахъ крестьяне останутся въ такой-же зависимости, а помѣщики въ такой-же силѣ, какъ и прежде. Но такое предположеніе было-бы нелѣпостью; равнымъ образомъ нелѣпо было-бы предполагать, что масса общества отнесется сочувственно къ преобразованіямъ и прогрессивнымъ идеямъ. Борьба двухъ направленій, двухъ порядковъ жизни, стараго и новаго, изъ которыхъ послѣдній существовалъ еще только въ головахъ передовыхъ людей, а первый имѣлъ уже многовѣковую исторію,-- борьба была неизбѣжна. И она началась, постепенно усиливаясь, по мѣрѣ того, какъ обстоятельства придавали все болѣе и болѣе силы реакціонерамъ.
   Главнымъ орудіемъ въ рукахъ ретроградовъ была обычная система запугиванья. Идея о крестьянской свободѣ, проекты Сперанскаго, распространеніе масонства и мистическихъ сектъ, якобинцы и вольтерьянцы, поляки и французская революція -- все это сводилось къ одному, къ фантастической всемірно-революціонной интригѣ, охватившей будто-бы уже и Россію. Карамзинъ, Каразинъ, Ростопчинъ, Шишковъ, гр. Де-Местръ, бывшій сардинскимъ посланникомъ въ Петербургѣ -- всѣ били тревогу и кричали, что Россія въ опасности отъ коварныхъ замысловъ внутреннихъ враговъ, къ которымъ они причисляли всѣхъ, кто имъ не нравился. Въ первую половину этой эпохи ретрограды еще дѣйствовали осторожно; интриги ихъ были не въ силахъ подорвать дѣло реформы, хотя и въ это время ихъ реакціонныя стремленія сильно тормозили работу преобразователей, робѣвшихъ передъ ихъ массою. Жертвою ихъ угрозъ палъ Радищевъ. Возвращенный Александромъ изъ ссылки и работавшій въ комиссіи законовъ, Радищевъ представилъ дѣльную программу преобразованій, въ которой требовались: 1) равенство всѣхъ передъ закономъ и отмѣна тѣлеснаго наказанія; 2) уничтоженіе табели о рангахъ; 3) отмѣна пристрастныхъ допросовъ и введеніе гласнаго суда съ присяжными; 4) полная вѣротерпимость и свобода совѣсти; 5) свобода прессы; 6) освобожденіе крестьянъ и 7) замѣна подушной подати поземельною. Радищеву намекнули о вторичномъ путешествіи въ Сибирь, изъ которой онъ только-что вернулся. Испуганный Радищевъ отравился...
   У ретроградовъ были связаны руки, пока дѣйствовалъ Сперанскій. Одиночное положеніе этого человѣка на верху государственной лѣстницы и рядомъ съ представителемъ враждебной ему партіи, съ Аракчеевымъ, не обѣщало для него ничего хорошаго. Сперанскій и Аракчеевъ -- это два противоположные полюса. "Одинъ съ обширнымъ образованіемъ, съ умомъ, на лету схватывающимъ идеи и слова Александра и излагающимъ ихъ въ прекрасной формѣ на бумагѣ, съ манерами вкрадчивыми, льстивыми безъ униженія, съ побужденіями возвышенными, со страстями благородными, скитающійся въ отчаяніи въ лѣсу по смерти своей нѣжной и милой Элизы. Другой -- нрава крутого, сердца жестокаго, неумолимаго, любовникъ чудовищной Настасьи, который по смерти ея тоже приходитъ въ отчаяніе, но выражаетъ его иначе -- истязаніями бѣдныхъ крестьянъ Грузина, мало образованный, неумѣющій написать дневного приказа безъ грамматическихъ ошибокъ; самая наружность его скорѣе могла отталкивать, чѣмъ привязывать къ себѣ. Одинъ въ пылкомъ воображеніи своемъ хотѣлъ создать для Россіи храмъ славы, въ который-бы могъ внести свое, окруженное блескомъ имя; другой строилъ для нея казарму и ставилъ у дверей фельдфебеля, чтобы легче было наблюдать за нею" (Ковалевскій, 152). У Аракчеева была сильная партія, сильная поддержка; Сперанскій-же былъ одинъ и разсчитывалъ только на расположеніе и довѣріе государя. Но изучившій послѣдняго съ дѣтства Аракчеевъ оказался сильнѣе Сперанскаго даже и въ этомъ отношеніи и своими хитростями пріобрѣлъ безграничное довѣріе государя добродушнаго, но становившагося все болѣе и болѣе подозрительнымъ въ виду тѣхъ призраковъ, которые показывались волшебнымъ фонаремъ европейской и русской реакціи. Всѣ ретроградныя силы были противъ Сперанскаго; его ненавидѣли за расположеніе къ нему Александра, за его реформы, за мысль объ освобожденіи крестьянъ, за дозволеніе къ печати книги Стройновскаго объ отмѣнѣ крѣпостного права, за законъ о чинахъ, за то презрѣніе, какое онъ питалъ къ окружавшей его толпѣ и т. д. Долго велась интрига противъ Сперанскаго. Въ обществѣ и въ правительственной сферѣ, въ частныхъ бесѣдахъ, въ памфлетахъ, въ нашептываніяхъ кому слѣдуетъ его обвиняли въ преднамѣренномъ разстройствѣ финансовъ и всего государственнаго управленія, въ намѣреніи совершить государственный переворотъ, въ измѣнѣ отечеству, въ преступномъ пристрастіи къ Франціи, въ замыслѣ предать Россію Наполеону и т. д. Когда насталъ канунъ двѣнадцатаго года, когда умы дошли до высшей степени болѣзненной возбужденности, когда ненависть ко всему французскому обуяла общество и подозрительная боязливость вражескихъ замысловъ ежедневно создавала новые и новые страхи,-- клевета и инсинуаціи противъ Сперанскаго получили силу и увлекли Александра. Какую ненависть возбуждалъ къ себѣ этотъ реформаторъ и какъ вѣрили въ справедливость сыпавшихся на него обвиненій, можно видѣть по слѣдующему отрывку изъ дневника Булгакова. "1812 г., марта, 22.-- Открытъ въ Петербургѣ заговоръ, состоявшій въ томъ чтобы предать Россію французамъ. Бездѣльникъ Сперанскій и Магницкій арестованы... Какъ не сдѣлать примѣрнаго наказанія,-- Сперанскаго не повѣсить! О, извергъ! чудовище! неблагодарная, подлая тварь! Ты не былъ достоинъ званія россійскаго дворянина! Оттого-то ты и гналъ ихъ!" Далѣе Булгаковъ перечисляетъ дѣйствія "разрушительнаго генія Сперанскаго", несомнѣнно доказывающія его измѣну. "1) Онъ открылъ государственную тайну, объявилъ манифестомъ 6 50,000,000 ассигнацій. 2) Составилъ (государственный) совѣтъ изъ сорока человѣкъ: вещь безразсудная и неимѣющая примѣра. 3) Позволилъ напечатаніе Стройновскаго сочиненія. 4) Преградилъ дворянству путь къ чинамъ ассессора и статскаго совѣтника и проч. и проч." (Р. Арх. 1867, стр. 1367). Только вмѣшательство извѣстнаго друга Александра, Дерптскаго профессора Паррота, спасло Сперанскаго отъ смертной казни, на которую хотѣлъ осудить его государь въ сильномъ порывѣ перваго негодованія (Богдановичъ, III, 193). Даже въ народной массѣ успѣли возбудить такую сильную ненависть къ этому "измѣннику", что когда Сперанскій съ мѣста своей ссылки, изъ Нижняго Новгорода, поѣхалъ взглянуть на Макарьевскую ярмарку, то здѣсь, въ гостиномъ дворѣ едва не былъ убитъ разъяреннымъ народомъ. Подъ предлогомъ удаленія его отъ шедшаго въ Россію Наполеона, его перевели въ Пермь. "Вѣсть о неожиданной отставкѣ и ссылкѣ Сперанскаго, говоритъ одинъ современникъ,-- громко разнеслась по всей Россіи. Не знаю, смерть лютаго тирана могла-ли-бы произвесть такую всеобщую радость" (Воспом. Вигеля, IV, 21, 22). "Русскіе ретрограды и иностранные іезуиты, въ родѣ До-Местра, участвовавшіе вмѣстѣ съ первыми въ низверженіи Сперанскаго, торжествовали и занимали мѣста, до которыхъ прежде не допускало ихъ вліяніе реформатора" (Морошкинъ, II, 505--507). Сдѣлавъ Сперанскаго "измѣнникомъ", начали преслѣдовать почему-нибудь непріятныхъ лицъ, строча на нихъ доносы въ родѣ слѣдующаго: "будучи въ тѣсной связи съ предателемъ Сперанскимъ, можетъ имѣть онъ и тайныя сношенія съ Наполеономъ" и т. д. (Вигель, IV, 85).
   Паденіе Сперанскаго развязало руки врагамъ прогрессивной общественной мысли. Нашествіе французовъ, военныя неудачи, взятіе и пожаръ Москвы,-- все это развило самую болѣзненную подозрительность въ народѣ, которою піонеры реакціи не замедлили воспользоваться. Всѣхъ подозрѣвали въ измѣнѣ. Въ Москвѣ -- въ этомъ всегдашнемъ центрѣ политическихъ сплетенъ и ретроградныхъ интригъ -- "доходили даже до того, что крѣпостники видѣли въ войнѣ 1812 г. ловушку для себя, думая, что самъ Александръ заключилъ съ Наполеономъ договоръ, чтобы впустить его въ Россію для низложенія дворянства и освобожденія крестьянъ" (Морошкинъ, II, 503)!.. Всѣ противники крѣпостного права провозглашались врагами отечества по одному уже тому, что у Наполеона дѣйствительно была мысль воспользоваться для своихъ завоевательныхъ цѣлей освобожденіемъ рабовъ. Престарѣлый Новиковъ и Ключаревъ, жившіе около Москвы, навлекли на себя подозрѣніе однимъ тѣмъ, что принимали къ себѣ французскихъ раненыхъ, а въ перехваченной корреспонденціи Новикова со знакомыми возбудило подозрѣніе то обстоятельство, что "въ сихъ письмахъ выраженія просты чрезвычайно, такъ что подозрѣвать можно, что оныя должны быть тѣми особенно толкованы, кои ключъ загадки сей имѣютъ" (Р. Арх. 1866. 693)!.. Жить было не безопасно, особенно въ Москвѣ, подъ владычествомъ страшнаго Ростопчина. Юноша Верещагинъ, имѣвшій возможность читать иностранныя газеты до ихъ просмотра цензурой, перевелъ изъ лихъ прокламацію Наполеона, изданную имъ передъ вторженіемъ въ Россію, и показалъ этотъ переводъ нѣкоторымъ изъ своихъ пріятелей. Его арестовали. Ростопчинъ вывелъ его на крыльцо своего дома, объявилъ собравшемуся народу, что онъ измѣнникъ, велѣлъ солдатамъ рубить его саблями, а затѣмъ полуживого Верещагина бросили толпѣ, которая и добила его; трепещущій трупъ привязали за ноги къ лошадиному хвосту и чернь съ дикимъ ревомъ поволокла его по улицамъ. Дѣло мертваго Верещагина поступило въ сенатъ, который присудилъ его къ 25 ударамъ кнута и къ вѣчной каторгѣ (Р. Арх. 1869 г., стр. 1445; 1870 г., стр. 519; Чтенія въ О. И. и Д., 1866, IV, 245).
   Страсть къ доносамъ, поиски за измѣною, нелѣпыя обвиненія въ интригѣ доходили до послѣдней крайности. Изъ Москвы доносили даже на Карамзина, что "сочиненія его исполнены вольнодумческаго и якобиническаго яда"; что "онъ цѣлитъ не менѣе, какъ въ Сіесы или въ первые консулы,-- это здѣсь всѣ знаютъ" (Чтенія, 1858, II, отд. V, 186). Самый умѣренный либерализмъ былъ не безопасенъ. Даже Уваровъ въ концѣ 1813 г. писалъ Штейну, что въ министерствѣ народнаго просвѣщенія онъ по можетъ держаться на избранномъ имъ пути, "не жертвуя честью, мнѣніями, благосостояніемъ". "Не подумайте -- говоритъ онъ, что въ моихъ словахъ есть какое нибудь преувеличеніе... Состояніе умовъ въ настоящую минуту таково, что смѣшеніе понятій достигло послѣдней крайности. Одни хотятъ просвѣщенія безъ опасностей, т. е. огня, который не жжетъ. Другіе -- и это большая часть -- сваливаютъ въ одинъ мѣшокъ Наполеона и Монтескье, французскія арміи и французскія книги, Моро и Розенкампфа, мечты III.... (Шиллера?) и открытія Лейбница. Наконецъ, это такой хаосъ воплей, страстей, ожесточенныхъ раздоровъ, увлеченія партій, что невозможно долго выдержать это зрѣлище. У всѣхъ на языкѣ слова: религія въ опасности, нарушеніе нравственности, приверженецъ иноземныхъ идей, иллюминатъ, философъ, франкъ-масонъ, фанатикъ и т. д. Словомъ, совершенное безуміе. Рискуешь каждую минуту скомпрометировать себя или стать органомъ всякихъ нелѣпостей" (Пыпинъ). Вскорѣ окончательно восторжествовала реакція. Вліяніе европейской реакціи, создавшей столько страховъ, выдумавшей столько заговоровъ, отразилось и на Россіи. Меттернихъ убѣдилъ и безъ того уже подозрительнаго Александра, что духъ всеобщей революціи проникъ всюду и что Россіи предстоитъ отъ него опасность, одинаковая со всѣми европейскими государствами. У насъ ретрограды, подобные Фотію, распускали самые нелѣпые слухи, въ родѣ того, напр., что въ 1817 г. составлено было покушеніе на жизнь Александра I, но намѣреніе сіе отложено. О сема публиковано (И) въ "Сіонскомъ Вѣстникѣ" слѣдующими словами: тотъ, кого нетерпѣливость влечетъ, какъ Петра, ударить ножомъ, да молится: Господи, даруй сердцу моему терпѣніе! Будемъ, братья, ждать, пока Господь на то воззоветъ, какъ воззвалъ Илію на избіеніе вааловыхъ жрецовъ" (Чтенія, 1868, I, V, 263). Въ 1818 г. случилась семеновская исторія, убѣдившая Александра въ справедливости ретроградныхъ инсинуацій. Любимый полкъ государя, семеновскій, въ которомъ и солдаты и офицеры отличались развитостью и примѣрнымъ поведеніемъ, въ которомъ не было и рѣчи о тѣлесныхъ наказаніяхъ, офицеры были съ солдатами на вы и т. д., вдругъ, какъ будто случайно, былъ отданъ подъ команду грубому Шварцу. Онъ своими безчеловѣчными жестокостями довелъ солдата до того, что они потребовали смѣны его. Это было выставлено бунтомъ, и "взбунтовавшійся" полкъ весь былъ арестованъ. Александръ, бывшій тогда на конгрессѣ въ Троппау, подъ вліяніемъ Меттерниха, увидѣлъ причину "бунта" не въ жестокостяхъ Шварца, а въ проискахъ тайныхъ обществъ и во вліяніи ланкастерскихъ школъ, процвѣтавшихъ въ полку (Ковалевскій, 139; Р. Старина, 1870, I, 63). Созданные реакціей страхи какъ нельзя болѣе гармонировали съ господствовавшимъ въ обществѣ мистическимъ умонастроеніемъ. То было время масонства и всевозможныхъ сектъ, время духовидцевъ и пророковъ, піетистовъ и шарлатановъ, ханжей и фанатиковъ, время, которому платили дань многіе изъ лучшихъ людей общества, напр., Пушкинъ съ своею вѣрою въ ворожбу, предчувствія, примѣты, или Сперанскій съ своими мистическими бреднями. Для высшаго нравственнаго усовершенствованія Сперанскій считалъ вѣрнымъ средствомъ слѣдующій пріемъ; сѣсть въ самомъ отдаленномъ углу своей комнаты, "скрестить руки модъ грудью и устремить взоры на лупокъ"; въ этомъ положеніи человѣкъ погружается въ благочестивое самозабвеніе и видитъ какой-то "свѣтъ Фавора" -- техническій терминъ, замѣчаетъ въ скобкахъ Сперанскій (Р. Арх. 1870, 194). Самъ Александръ во всю свою жизнь былъ мистикомъ, онъ молился съ квакерами о наитіи духа, проводилъ цѣлые вечера со Сперанскимъ въ мистическихъ бесѣдахъ, увлекался каждымъ проявленіемъ искренняго піэтизма; въ бѣдствіяхъ 1812 года, въ неимѣніи у себя дѣтей, въ петербургскомъ наводненіи,-- во всемъ видѣлъ онъ таинственную десницу, каравшую Россію за его грѣхи. Но въ немъ, какъ и въ Сперанскомъ, мистическое благочестіе, чуждое всякой религіозной формальности, долго мирилось съ его политическимъ либерализмомъ; но въ концѣ концовъ мистицизмъ все-таки повредилъ Александру. Онъ довелъ его до священнаго союза, довелъ дотого, что онъ увлекся г-жею Ерюдисръ и началъ вѣрить Фотію. Съ Александромъ случилось то же, что и съ массою тогдашняго общества, для котораго мистицизмъ замѣнилъ собою философію и въ которомъ піэтистическая филантропія нерѣдко уживалась съ стремленіями къ прогрессивной гражданской дѣятельности. Мистическимъ умонастроеніемъ общества ловко воспользовались реакціонеры и сдѣлали его своимъ орудіемъ въ борьбѣ противъ прогрессивныхъ движеній. Когда система запугиванья возымѣла дѣйствіе, когда Александръ весь отдался европейской политикѣ, когда управленіе внутренними дѣлами сосредоточилось въ рукахъ Аракчеева, имѣвшаго смѣлость говорить: "я скажу государю -- или отпустите меня отъ должности, или извольте подписывать, а я буду править" (Записки Мертваго, 247), когда вмѣсто Строганова, Чарторыскаго, Новосильцева, Лагарпа, Каподистріи, Сперанскаго на сцену полѣзли Стурдза, Шишковъ, Фотій, Магницкій, Руничъ,-- тогда самая мысль о реформахъ сдѣлалась опасною, тогда насталъ періодъ обскурантизма.

С. Шишковъ.

(Окончаніе слѣдуетъ.)

"Дѣло", No 6, 1871

   http://az.lib.ru/s/shashkow_s_s/text_1871_06_dvizhenie_oldorfo.shtml


ДВИЖЕНІЕ РУССКОЙ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ ВЪ НАЧАЛѢ XIX В>ѢКА.

IV.

   Еще до паденія Сперанскаго и до псевдопатріотическихъ агитацій, слѣдовавшихъ за отечественною войною, дѣло общественнаго просвѣщенія и развитія встрѣтило сильнаго врага въ томъ мистицизмѣ, который, какъ мы уже говорили, царилъ тогда надъ умами. Со вступленіемъ въ 1817 г. въ министерство народнаго просвѣщенія извѣстнаго мистика Голицына, началась увертюра реакціи. "Сочувствіе къ университетамъ протестантской Германіи поколебалось, стали являться защитники католической системы воспитанія, возвѣщавшіе приближеніе временъ Рунича и Магницкаго. Іезуиты завладѣли общественнымъ воспитаніемъ, вербуя питомцевъ преимущественно въ богатыхъ и знатныхъ семействахъ. Доказывали, что любовь къ наукамъ и забота о нихъ есть опасная ошибка; въ учебныхъ заведеніяхъ, которыя съ такими свѣтлыни надеждами учреждаемы были во всѣхъ краяхъ Россіи, видѣли скопище полузнаекъ самоувѣренныхъ и заносчивыхъ, легкомысленныхъ поклонниковъ моды, готовыхъ разрушать то, чего они не жалуютъ, т. е. все" (Сухомлиновъ). Въ университетахъ учреждены кафедры теологіи. Всѣ науки начали преподавать въ самомъ крайнемъ мистическомъ направленіи. Профессора, отличавшіеся хотя какимъ-нибудь свободомысліемъ, терпѣли гоненія и высылались за-границу. Цензура подчинена министерству полиціи и строгости ея значительно усилились. Говорить объ освобожденіи крестьянъ, о вредѣ откуповъ и о другихъ сколько-нибудь важныхъ внутреннихъ отношеніяхъ сдѣлалось почти невозможнымъ. Промыселъ литературныхъ доносовъ пріобрѣталъ все болѣе и болѣе значенія. Шишковъ, напр., ратовавшій за славянскій языкъ, инсинуировалъ на своихъ противниковъ, что они сроду не бывали ни у заутрени, ни.у обѣдни, и въ ихъ защитѣ новѣйшаго литературнаго языка указывалъ злостный умыселъ "отвлечь умъ и сердце каждаго отъ нравоучительныхъ духовныхъ книгъ и привязать къ однимъ свѣтскимъ писаніямъ, гдѣ столько разставлено сѣтей къ помраченію ума и уловленію невинности" (М. Дмитріевъ, 73, 74). Въ 1809 г. на петрозаводскомъ театрѣ поставлена была одна опера, передѣланная изъ извѣстной Энеиды Котляревскаго. Директоръ училищъ, въ припадкѣ благонамѣренности, не замедлилъ донести высшему петербургскому начальству о зловредности и "подозрительности" этого новаго сочиненія, заключавшихся, по его собственнымъ словамъ, въ томъ только, что всѣмъ дѣйствующимъ въ піесѣ лицамъ "сообщено постыдное пристрастіе въ пьянству, праздности и безпечности"; что влюбленная царица Дидона, унижая свой санъ, "чувствуетъ, какъ обыкновенная женщина, говоритъ какъ женщина низкою страстью упоенная, на тронѣ позволяетъ обувать себя и слушаетъ русскія сказки", а въ заключеніе пляшетъ на сценѣ, и т. д. Все это директоръ считаетъ вреднымъ "чистой нравственности, духу правленія и просвѣщенія" (Р. Арх. 1870, 954--959). Всякое проявленіе прогрессивной мысли возбуждало самыя нелѣпыя инсинуаціи. Ланкастерскія школы, при самомъ учрежденіи которыхъ Стурдза писалъ уже, что ихъ "можно назвать мечомъ обоюду-острымъ, спасительнымъ въ рукахъ благочестія, но. опаснымъ и пагубнымъ, когда владѣетъ ими духъ киченія и безвѣрія, столь непреоборимо распространяющійся въ смутныя времена наши",-- ланкастерскія школы были заподозрѣны, какъ средство для распространенія вольнодумства и мятежа и постепенно пали (Р. Арх., 1869, 601; Пыпинъ). Въ литературѣ, въ учебныхъ заведеніяхъ, въ мистическихъ сектахъ,-- всюду указывали вліяніе пагубнаго духа времени, который "вездѣ, въ сенатѣ, въ совѣтѣ, въ комитетѣ гг. министровъ, въ публикѣ и при самомъ дворѣ находитъ защиту и покровительство" (Зап. Шишкова, 108, 109). Главнымъ сѣдалищемъ этого духа считались германскіе университеты, а за ними и русскіе. "Доколѣ по окровавленной Европѣ, писалъ Магницкій,-- какъ орды дикихъ устремлялись народы просвѣщенные одинъ на другого; доколѣ лилась кровь рѣками и адская политика прикрывала именемъ мира только отдыхъ свой для новыхъ жесточайшихъ разрушеній,-- духъ злобы оставался со всѣхъ другихъ сторонъ покойнымъ. Но когда водворился общій миръ, когда миръ сей запечатлѣвъ именемъ Іисуса, когда государи европейскіе сами поставили себя въ невозможность его нарушить, взволновались университеты, являются изступленные безумцы, требующіе смерти, труповъ, ада! Самъ князь тьмы видимо подступилъ къ намъ. Рѣдѣетъ завѣса, его окружающая... Слово человѣческое есть проводникъ адской силы, книгопечатаніе -- орудіе его; профессоры безбожныхъ университетовъ передаютъ юношеству тонкій ядъ невѣрія и ненависти къ законнымъ властямъ, а тисненіе разливаетъ его по всей Европѣ". По этимъ инсинуаціямъ, въ которыхъ участвовали и оракуръ петербургскихъ салоновъ, гр. де-Местръ, и бывшій поклонникъ революціи, двоедушный и невѣжественный Магницкій, и старовѣръ Шишковъ и всѣ другіе члены реакціонной лиги, -- по этимъ инсинуаціямъ естественныя науки, физика и математика оказались орудіями дьявола, порожденіями ада, распространяющими духъ невѣрія и безбожія, а науки политическія, даже статистика -- пропагандою революціи. Съ особенною яростью нападали реакціонеры на естественное право. "Наука естественнаго права,-- писалъ Магницкій,-- безъ которой обходился древній Римъ, будучи королевствомъ, республикой и имперіей,, и не менѣе того, оставившій намъ образцы совершеннѣйшаго гражданскаго законоположенія, безъ которой обходилась Франція въ теченіи 800 лѣтъ, безъ которой обходятся и нынѣ всѣ университеты Англіи и Италіи, -- наука естественнаго права, сія метафизика правъ, не сопредѣльная къ народному, публичному и положительному праву, есть изобрѣтеніе невѣрія новѣйшихъ временъ сѣверной Германіи. Она всегда была опасна, но когда Кантъ посадилъ въ преторы такъ называемый чистый разумъ, который вопросилъ истину Божію -- что есть истина? и вышелъ вонъ, тогда наука права естественнаго сдѣлалась умозрительною и полною системою всего того, что мы видѣли въ революціи французской на самомъ дѣлѣ, опаснѣйшимъ подмѣномъ евангельскаго откровенія, ибо не опровергаетъ его, но преходитъ въ молчаніи, начинается съ предположенія, что его никогда не было, исторгаетъ изъ руки Божіей начальное звѣно златой цѣпи законодательства и бросаетъ его въ хаосъ своихъ лжемудрствованій и, наконецъ, отвергаетъ алтарь Христовъ, наноситъ святотатственные удары престоламъ царей, властямъ и таинству супружескаго союза, подпиливаетъ въ основаніи сіи три столба, на коихъ лежитъ сводъ общественнаго зданія"... "Можетъ-ли быть сія наука безвредной?" спрашиваетъ Магницкій, и вмѣсто отвѣта указываетъ на результаты ея въ исторіи XVII и XVIII столѣтій, когда "сначала поколебалась вѣра, потомъ взволновались мнѣнія перемѣною значенія и подмѣною словъ и отъ сего непремѣннаго и какъ-бы литературнаго подкопа, алтарь Христовъ и тысячелѣтній тронъ древнихъ государей взорваны; кровавая шайка свободы оскверняетъ главу помазанника Божія и вскорѣ повергаетъ ее на плаху" и т. д. (Чтенія, 1859, IV, 157--159). Подобныя инсинуаціи, въ которыхъ крайнее невѣжество соперничаетъ съ личнымъ своекорыстіемъ и которыя такъ напоминаютъ собой измышленія знаменитыхъ московскихъ публицистовъ нашего времени,-- подобныя инсинуаціи градомъ сыпались со всѣхъ сторонъ и на направленія, и на людей, почему нибудь непріятныхъ легіону Магницкихъ. Мало того, что доносили на Карамзина, какъ на якобинца, "мстящаго въ Сійесы или въ первые консулы," -- даже Филарета, будущаго митрополита московскаго, обвиняли въ намѣреніи подорвать православіе, въ пропагандѣ невѣрія и въ принадлежности къ зловредному тайному обществу (Чтенія, 1868, I, отд. V, 265)!.. Чѣмъ мотивировались эти доносы и къ какимъ послѣдствіямъ могли вести они, показываетъ слѣдующій случай съ извѣстнымъ мистикомъ и обскурантомъ Лабзинымъ. Состоя вицепрезидентомъ академіи художествъ, Лабзинъ не соглашался на предложеніе президента Оленина принять Гурьева въ почетные члены академіи, какъ человѣка, не имѣющаго на то никакого права. Оленинъ настаивалъ, говоря, что Гурьевъ близокъ въ государю. Разгоряченный споромъ Лабзинъ сказалъ: "если такъ, то я вмѣсто Гурьева уважу вамъ на человѣка, который къ нему еще ближе".-- "Кто-же это"?-- "Илья кучеръ", отвѣчалъ Лабзинъ. Изъ этого сдѣлали надлежащій доносъ и Лабзина сослали въ Сенгилей (Р. Арх., 1866, 837). Поэтъ Мещевскій за самые невинные стихи попалъ въ Сибирь, куда чуть было не угодилъ и Пушкинъ, отдѣлавшійся ссылкою въ южную Россію. Врагъ іезуитовъ, петербургскій профессоръ Фесслеръ подвергся гоненіямъ, будучи заподозрѣнъ въ вольнодумствѣ и иллюминатствѣ. Въ 1816 г. изгнанъ за-границу профессоръ харьковскаго университета Шадъ за то, что придерживался философіи Шеллинга. Въ 1820 г. подвергся преслѣдованію, какъ проводникъ революціонныхъ началъ и послѣдователь Марата, профессоръ Куницынъ, а его книга "Естественное Право" была запрещена. Точно такимъ-же образомъ обвинялись въ безбожіи и терпѣли гоненіе профессоръ Буле, "вытѣсненный изъ московскаго университета, Паротъ, господствующій въ Дерптѣ, Якоби, заразившій харьковскій университетъ", Срезневскій, будто-бы руководствовавшійся "духомъ, весьма удаленнымъ отъ христіанскаго ученія", и т. д., и т. д. Въ 1821 г. разразилась гроза надъ профессорами петербургскаго университета, которыхъ попечитель Руничъ обвинялъ въ безбожіи, революціонерствѣ, государственной измѣнѣ, "маратизмѣ и робесньеризмѣ", и во время университетскаго суда надъ ними, осыпалъ ихъ всевозможными оскорбленіями, кричалъ, какъ на мальчишекъ, ругалъ "мошенниками", "поджигателями", "бунтовщиками", "невѣжами", "глупцами". Основаніемъ всѣхъ этихъ наглыхъ обвиненій служили руководства, но которымъ читали профессора и которыя были изданы или одобрены главнымъ правленіемъ училищъ. Несмотря на послѣднее обстоятельство, Руничъ нисколько не стѣснялся въ своихъ обвиненіяхъ и Съ яростью кричалъ: "что книга напечатана и одобрена отъ правительства, это вамъ не оправданіе; тогда было время, а теперь другое; моя ревность все преодолѣетъ. Горе книгамъ, а особенно одобреннымъ отъ прежняго главнаго правленія училищъ"!.. Оскорбляя и унижая профессоровъ, Руничъ внушалъ имъ, что "правительство очень милостиво, позволяя подобнымъ преступникамъ свободно являться передъ судъ, вмѣсто того, чтобы между жандармами съ голыми палашами заставить ихъ за налоемъ писать отвѣты". Галичъ за свою исторію философіи, невинную до того, что она считалась вполнѣ благонамѣренною даже въ духовноучебныхъ заведеніяхъ, былъ обвиненъ въ безбожіи. "Вы, говорилъ ему Руничъ, -- явно предпочитаете язычество христіанству, распутную философію дѣвственной невѣстѣ Христовой, церкви, безбожнаго Канта самому Христу, а Шеллинга св. Духу". Угрозами, что онъ будетъ объявленъ сумасшедшимъ, Галича заставили дать письменное отреченіе отъ его "грѣховъ" и заблужденій и потребовали отъ него обязательство "издать вновь исторію философскихъ системъ и въ оной торжественно описать свое обращеніе и отреченіе отъ мнимаго просвѣщенія, на лжеименномъ разумѣ основаннаго". Профессоръ Германъ обвинялся въ пропагандѣ революціонныхъ идей за то, что доказывалъ вредъ чрезмѣрнаго выпуска ассигнацій и между прочимъ говорилъ въ своихъ лекціяхъ: "русскій крестьянинъ отличается нравственностью весьма хорошею и бережливостью, неизвѣстною народамъ, живущимъ подъ желѣзнымъ игомъ рабства". Подобными-же возмутительными натяжками отличались и всѣ другія обвиненія (Чтенія,.1862, Ш, 179 -- 205). Это "важнѣйшее", по выраженію Рунича, дѣло вполнѣ характеризуетъ всю его дѣятельность въ должности попечителя петербургскаго учебнаго округа. Онъ выставлялъ себя какимъ-то архистратигомъ русской благонамѣренности и хвастался своимъ безкорыстнымъ служеніемъ ей. "Злой духъ, фразерствовалъ этотъ народный просвѣтитель изъ сержантовъ лейбъ-гвардіи, -- злой духъ носится надъ вселенною, силясь мрачными крылами своими заградить отъ смертныхъ свѣтъ истинный, просвѣщающій и освѣщающій всякаго человѣка. Счастливымъ почту себя, если вырву хотя одно перо изъ чернаго крыла противника Христова!.."
   Казанскій университетъ постигла еще болѣе горькая участь, чѣмъ петербургскій. Въ 1819 г. министръ Голицынъ, получивъ свѣденія о дурномъ его состояніи, послалъ, на ревизію его Магницкаго. Магницкій, бывшій сначала ярымъ поклонникомъ революціи, потомъ другомъ и помощникомъ Сперанскаго, а послѣ своей ссылки одновременно съ послѣднимъ, превратившійся въ закоренѣлаго обскуранта, прислуживавшій Голицыну и въ то-же время подкапывавшійся подъ него вмѣстѣ съ Шишковымъ, Фотіемъ и Ко, -- Магницкій, этотъ Булгаринъ своего времени, принялся за дѣло искорененія вреднаго духа съ такою ревностью, что привелъ въ ужасъ даже многихъ обскурантовъ. Онъ нашелъ въ университетѣ много безпорядковъ и злоупотребленій, особенно въ хозяйственномъ отношеніи и не замедлилъ все это приписать "духу вольнодумства и лжемудрія, проникшему въ его стѣны" (Ѳеоктистовъ, 64). Нагнавъ страху на всѣхъ профессоровъ, "выбросивъ изъ библіотеки сочиненія Вольтера", истребивъ въ ней всѣ вредныя, по его мнѣнію, книги, присудивъ къ сожженію почти всю библіотеку гимназіи, Магницкій представилъ высшему начальству о необходимости "публичнаго разрушенія" казанскаго университета (id., 40, 48, 86). Но смѣлый проектъ его не пошелъ въ ходъ; его назначили казанскимъ попечителемъ, и онъ вскорѣ превратилъ несчастный университетъ во что-то въ родѣ монастыря.и вмѣстѣ казармы. Подобравъ благонамѣренныхъ профессоровъ и воспитателей, Магницкій далъ имъ инструкцію, отступать отъ которой они не должны были въ своихъ лекціяхъ. Философію велѣно читать такъ, чтобы убѣдить слушателей, что "все, несогласное съ разумомъ св. писанія есть заблужденіе и ложь и безъ всякой пощады должно быть отвергаемо". Студентамъ медицины предписывалось постоянно твердить, что "искуство врачеванія безъ духа христіанской любви есть ремесло само по себѣ столь-же низкое, сколь высока и почтенна медицина, на пользу человѣчества обращаемая и высшимъ свѣтомъ озаренная". Преподаватель всемірной исторіи долженъ доказывать, что "все то, что въ языческой исторіи называется великостью и добродѣтелью, есть только высочайшая степень гордости человѣческой и ничто передъ величіемъ христіанскимъ". "Профессоръ исторіи россійской покажетъ, что отечество наше въ истинномъ просвѣщеніи упредило многія современныя государства". Преподаватель политическихъ наукъ долженъ прежде всего внушать студентамъ чувства покорности и повиновенія и "съ отвращеніемъ указывать на правила Маккіавелли и Гоббса". Магницкій* долго хлопоталъ объ уничтоженіи въ университетахъ кафедры естественнаго права, которому онъ приписывалъ всѣ революціи и противодѣйствіе Англіи священному союзу". "Врагу Божію три года только нужно было, чтобы довести дѣло сіе отъ кафедры Куницына до потрясеній Неаполя, Мадрита, Турина, Лиссабона, отъ одной строки профессора до 200,000 штыковъ, до государствъ обливаемыхъ кровью". Доказывая необходимость запрещенія естественнаго права, Магницкій указывалъ на примѣръ Франціи, гдѣ будто-бы правительство не допускало преподаванія этой науки и философіи, и несмотря на то, что по офиціальнымъ справкамъ это оказалось чистѣйшею ложью, онъ все-таки не переставалъ утверждать, что философія изгнана изъ французскихъ университетовъ, ссылаясь на "имѣющуюся у него газету, въ которой сіе положительно сказано". Естественное право запрещено не было, и Магницкій реформировалъ преподаваніе его въ теолого-полемическомъ духѣ, хвастаясь въ одной изъ своихъ рѣчей, что подъ его руководствомъ студенты "твердо изучили всѣ возраженія на нелѣпыя положенія естественнаго права, и съ улыбкою презрѣнія къ возмутительнымъ его бреднямъ изощряютъ природное свое остроуміе насчетъ славнѣйшихъ его апостоловъ". Въ какомъ духѣ шло преподаваніе наукъ, можетъ показать слѣдующій отрывокъ изъ лекціи профессора Никольскаго. "Въ математикѣ содержатся превосходныя подобія священныхъ истинъ, христіанскою вѣрою возвѣщаемыхъ. Напр., какъ числа безъ единицы быть не можетъ, такъ и вселенная, яко множество, безъ единаго владыки существовать не можетъ. Начальная аксіома математики: всякая величина равна самой себѣ; главный пунктъ вѣры состоитъ въ томъ, что единый въ первоначальномъ словѣ своего всемогущества равенъ самому себѣ. Въ геометріи треугольникъ есть самый первый и простѣйшій видъ; св. церковь издревле употребляетъ треугольникъ символомъ Господа, яко верховнаго геометра, зиждителя всей твари. Гипотенуза въ прямоугольномъ треугольникѣ есть символъ срѣтенія правды и мира, правосудія и любви, чрезъ ходатая боговъ и человѣковъ, соединившаго горнее съ дальнимъ, небесное съ земнымъ". Нужно впрочемъ замѣтить, что при Голицынѣ преподаваніе всѣхъ наукъ въ университетахъ шло въ томъ-же самомъ направленіи, которое водворялъ въ Казани Магницкій. Въ кіевскомъ университетѣ, напр., профессоръ химіи въ теоретической части излагалъ трактаты "о шестомъ невидимомъ началѣ,-- душѣ, гдѣ изслѣдовалъ качества души и говорилъ объ "органическомъ духѣ" (Шульгинъ, Ист. Кіев. Ун., 141). Въ московскомъ университетѣ профессоръ анатоміи долженъ былъ "отъ изслѣдованія чудной связи въ частяхъ препаратовъ нашего бреннаго тѣла и дивнаго ихъ отправленія въ процессѣ нашей жизни, возносить умы слушателей во всеблагому творцу, познаваемому здѣсь во всемъ его безпредѣльномъ величіи". Хотѣли даже уничтожить анатомическіе театры и запретить скелеты, такъ-какъ "превращеніе труповъ въ скелеты есть необходимость для науки весьма жестокая въ отношеніи почтенія нашего къ умершимъ"!.. (Сухомлиновъ.)
   Магницкій заботился не столько объ образованіи, сколько о добродѣтельномъ поведеніи студентовъ. "Директоръ университета, говорилъ онъ въ одномъ изъ своихъ отчетовъ, -- обращаясь съ питомцами его, какъ отецъ съ дѣтьми, внушаетъ имъ елика суть истинна, едина честна, елика праведна, елика пречиста, елика прелюбезна, елика доброхвальна... Смиренномудріе, терпѣніе, любовь сопровождаютъ поступки студентовъ, а любезная учтивость украшаетъ ихъ наружное обращеніе". Чтеніе библіи, молитвы, благочестивыя бесѣды занимали большую часть времени студентовъ, находившихся подъ надзоромъ многочисленныхъ надзирателей..Не только посѣщать знакомыхъ въ городѣ, но даже переходить изъ одного этажа университета въ другой не дозволялось безъ билета отъ инспектора. Ночью спальня охранялись часовыми, которые вплоть до утра расхаживали по корридорамъ. Строгости простирались до того, что даже профессора въ своихъ квартирахъ держали водку въ какомъ-нибудь секретномъ мѣстѣ и прежде, чѣмъ выпить рюмку, ставили къ дверямъ караульнаго, который могъ бы предупредить ихъ о внезапномъ приходѣ Начальства. Проступки студентовъ карались жестоко: доходило до того, что Магницкій безъ суда и приговора отдавалъ ихъ въ солдаты. Тягчайшимъ изъ домашнихъ наказаній былъ арестъ въ комнатѣ уединенія, дверь и окно которой имѣли желѣзныя рѣшетки, надъ входомъ -- надпись изъ св. писанія, на одной стѣнѣ -- распятіе, а на другой -- изображеніе страшнаго суда. Заключенные назывались грѣшниками, и во все продолженіе ихъ ареста о нихъ приносились общія молитвы. Арестанта одѣвали иногда въ "рубашку, порты, лапти и кафтанъ мужичьи"; его ежедневно посѣщалъ и усовѣщевалъ, какъ преступника, духовникъ, и только послѣ того, какъ послѣдній доносилъ, что виновный раскаялся и "по исповѣди удостоенъ св. причащенія", онъ освобождался и присоединялся къ обществу вѣрныхъ (Феоктистовъ, 94 -- 100; Записки Панаева, въ "Русск. Вѣст.").
   Дерптскій профессоръ Парротъ, по поводу реформъ Магницкаго, предсказывалъ Александру, что "по внѣшности университетъ сохранитъ порядокъ, но внутри это будетъ клоака всякой" безнравственности". Оно такъ и вышло; но только въ началѣ николаевскаго царствованія было обращено вниманіе на печальные результаты дѣятельности Магницкаго, который, вмѣстѣ съ другими членами управленія, по ревизіи 1826 года, оказался между прочимъ виновнымъ въ незаконномъ присвоеніи казенныхъ суммъ (Феоктистовъ, 214--217).
   Принципы Магницкаго въ болѣе или менѣе обширныхъ размѣрахъ прилагались не только ко всѣмъ учебнымъ заведеніямъ, но и въ литературѣ, въ которой запрещалось разсуждать не только о крѣпостномъ правѣ, откупахъ, важныхъ внутреннихъ событіяхъ, не только устранялась перепечатка рѣчей и дебатовъ въ европейскихъ парламентахъ, но не допускались даже сужденія, о * театрахъ, -- сужденія, "которыя позволительны только тогда, когда бы театры и актеры зависѣли отъ частнаго содержателя, а не находились въ службѣ его величества". Прогрессивная литература подвергалась до того нелѣпымъ доносамъ, что даже возмущеніе крестьянъ херсонскаго помѣщика Кочубея было приписано вліянію одной, помѣщенной въ "Историческомъ журналѣ", статьи, въ которой самымъ умѣреннымъ тономъ говорилось о крѣпостномъ правѣ. До чего доходили цензурныя придирки, показываетъ извѣстный анекдотъ о цензорѣ Красовскомъ, который нашелъ возмутительными стихи Оленина --
   
   "О, какъ бы я желалъ пустынныхъ странъ въ тиши,
   "Безвѣстный, близь тебя къ блаженству пріучаться" --
   
   и написалъ по этому поводу: "это значитъ, что авторъ не хочетъ продолжать своей службы государю для того только, чтобъ быть всегда со своей любовницей; сверхъ сего, къ блаженству можно пріучаться только близь евангелія, а не близь женщины" (Пятковскій, журналист. при Алекс. I). Даже адмиралъ Шишковъ возмущался иногда цензорскою ревностію. Онъ разсказываетъ, напр., слѣдующій анекдотъ. Въ стихахъ: "что въ мірѣ мнѣ, гдѣ все на мигъ; что въ мірѣ, гдѣ смерть и рокъ -- цари", цензору показалось возмутительнымъ слово рокъ\ онъ вычеркнулъ его, и вышло: "что въ мірѣ, гдѣ -- смерть и цари"!... (Р. Арх., 1865, 1114).
   Всѣ эти реакціонныя неистовства отнюдь нельзя считать самодурствомъ заблуждавшихся и невѣжественныхъ людей. Въ нихъ * слишкомъ замѣтны нити интриги, устремленной къ поддержанію отжившихъ порядковъ и къ захвату власти ретроградной партіей. Это хорошо понимали даже нѣкоторые современники, и Уваровъ писалъ, что "друзья мрака присвоиваютъ себѣ самыя священныя имена, чтобы захватить власть и подкопать порядокъ въ самомъ основаніи; они утверждаютъ, что защищаютъ троны и алтари противъ нападеній несуществующихъ и въ то-же время набрасываютъ подозрѣніе на истинныя опоры алтаря и трона... Они -- искусные актеры, надѣвающіе всевозможныя маски, чтобы смутить всѣ совѣсти и встревожить всѣ умы". Эта интрига яснѣе всего обнаружилась въ исторіи паденія голицынскаго министерства. Другъ Александра, Голицынъ былъ неудобенъ для Аракчеева, и противъ него устремились соединенныя усилія самого Аракчеева, сдѣланнаго по его настоянію петербургскимъ митрополитомъ Серафима, адмирала Шишкова, извѣстнаго архимандрита Фотія, его другими, графини Орловой-Чесменской и т. д. Всѣ дѣйствія и учрежденія Голицына, даже библейское общество, состоявшее подъ особеннымъ покровительствомъ государя, обвинялись въ иллюминатствѣ, невѣріи, пропагандѣ разрушительныхъ идей. Эти обвиненія подробно развиты въ обширной "Запискѣ о крамолахъ враговъ Россіи" (Р. Арх., 1868, стр. 1329--1391),-- запискѣ, служащей прототипомъ передовыхъ статей современныхъ намъ "Московскихъ Вѣдомостей". Начиная со времени Петра Великаго и причисляя къ врагамъ, ищущимъ погубить Россію, всѣхъ иновѣрцевъ, масоновъ, волтерьянцевъ, русскихъ раскольниковъ, членовъ библейскаго общества и т. д., авторъ говоритъ, что "самые ужасные ковы къ погубленію Россіи враги ея устроили въ царствованіе Александра I,-- ковы, въ устроеніи которыхъ они истощили всю свою хитрость, на удивленіе самому аду... Да, самимъ адомъ придуманы и всѣ мѣры, которыя устроены къ тому, чтобы погубить могущественную Россію". Совѣтъ иллюминатовъ, "содѣйствуя дозволенію свободы всѣмъ вѣроисповѣданіямъ, распространенію книгъ, направленныхъ противъ церкви, вѣры, нравственности и правительства, преподаванію зловреднаго ученія въ университетахъ и умноженію библейскихъ обществъ, ископалъ глубокій ровъ между алтаремъ и трономъ Россіи, чтобы вдругъ повергнуть въ оный и алтарь православія, и тронъ самодержавія". Доказывая безнравственность, безбожность, революціонность разныхъ мистическихъ книгъ, изданныхъ при Голицынѣ, авторъ объясняетъ зловредность библейскихъ обществъ тѣмъ, что "враги церкви и отечества, въ намѣреніи уронить достоинство священныхъ книгъ, продавали ихъ по самой низкой цѣнѣ"; что "библію можно видѣть и въ лавкахъ книгопродавцевъ, и на толкучемъ рынкѣ, и на ларяхъ, и въ передникъ, и въ кухняхъ, и подъ банками ваксы; божественная книга уничижена до послѣдней степени!.." Главнымъ орудіемъ этой адской интриги "совѣтъ иллюминатовъ" избралъ князя Голицына, доставивъ ему должности оберъ-прокурора синода, министра просвѣщенія и президента библейскихъ обществъ; а "дабы онъ имѣлъ возможность содѣйствовать всѣмъ тайнымъ сношеніямъ иностранныхъ враговъ Россіи и русскихъ съ иностранными и свободно разсылать переписки враговъ Россіи во всѣ мѣста Россіи, ему-же поручено главное начальство надъ почтовымъ департаментомъ". Всѣ измышленія и инсинуаціи автора "Записки" выдуманы были не имъ, а принадлежали всѣмъ членамъ той партіи, однимъ изъ органовъ которой онъ былъ. Главнымъ орудіемъ этой партіи избранъ былъ Фотій, ведшій себя такъ,-- что слухи объ его пророческихъ видѣніяхъ, чудесахъ, подвижничествѣ пріобрѣтали полную вѣру у извѣстныхъ лицъ и въ извѣстныхъ кружкахъ. Фотій, называвшій Аракчеева "защитникомъ православія и отечества", а Филарета -- врагомъ вѣры и членомъ тайнаго общества, дѣлавшій видъ, что увѣщеваетъ Голицына отречься отъ заблужденій и положить конецъ посѣянному имъ злу, предававшій его анафемѣ, всюду разглашавшій, что "черезъ троякое министерство въ однихъ рукахъ всѣ ереси и духъ реформы и революціонный такъ сильно и быстро расплываются, что въ ужасъ многихъ приводятъ",-- Фотій скоро сдѣлался извѣстенъ государю и въ 1822 -- 1825 г. пять разъ бесѣдовалъ съ нимъ въ Зимнемъ дворцѣ (Чтенія, 1868, I, 265, 267, 273; Ковалевскій, 148). Вотъ какъ описываетъ санъ Фотій первое изъ этихъ посѣщеній" "Пріѣхалъ Фотій на коняхъ дщери духовныя, дѣвицы Анны (Орловой) ко дворцу цареву. Изшедъ изъ колесницы, шелъ по лѣстницамъ общимъ, знаменалъ какъ себя, такъ во всѣ стороны дворецъ, проходы, помышляя, что тьмы здѣсь живутъ и дѣйствуютъ силъ вражіихъ; но ежели юныя/ видя крестное знаменіе, избѣгутъ изъ дворца на сей часъ прихода, Господь предѣлицомъ царя дастъ ему благодать"... Встрѣтивъ Фотія" "со страхомъ и благоговѣніемъ" и благословившись у него, Александръ сѣлъ, пригласивъ и его сѣсть. "Я же, желая сѣсть на мѣсто, знаменіемъ креста знаменалъ десницею моею мѣсто, возсѣлъ и царя перекрестилъ..." Началась бесѣда. Фотій убѣждалъ государя, что "враги церкви и царства весьма усиливаются, зловѣріе и соблазны явно и съ дерзостью себя открываютъ, хотятъ сотворить тайныя злыя общества, вредъ великъ св. вѣрѣ Христовой и царству всему. Противу тайныхъ враговъ тайно и нечаянно дѣйствуя, вдругъ надобно запретить и поступить". Государь былъ убѣжденъ и тронутъ святою ревностью Фотія (Р. Арх., 1869, 937--942). Кромѣ личныхъ бесѣдъ, вліяніе Фотія еще болѣе поддерживалось посредствомъ писемъ, въ которыхъ онъ прямо указывалъ на голицынское министерство, какъ на средоточіе всевозможныхъ золъ и опасностей. "На вопросъ твой, писалъ Фотій государю, -- какъ пособитъ, чтобы остановитъ революцію?-- молился я Господу Богу, и вотъ что открыто, только дѣлать немедленно: способъ весь планъ уничтожитъ вдругъ, тихо и счастливо есть таковъ: 1) министерство духовныхъ дѣлъ уничтожить, а другіе два отнять отъ извѣстной особы; 2) библейское общество уничтожить; 3) синоду быть по прежнему г духовенству надзирать при случаяхъ за просвѣщеніемъ, не бываетъ-ли гдѣ чего противнаго власти и*вѣрѣ; 4) Кошелева отдалить, Госнера выгнать, Фесслера выгнать и методистовъ выгнать. Провидѣніе Божіе теперь ничего болѣе дѣлать не открыло. Повелѣніе Божіе я тебѣ возвѣстилъ^ исполнить-же въ тебѣ состоитъ" (Чтенія, 1868, I, 271). Подобныхъ увѣщаній, внушеній и откровеній для сверженія добродушнаго и искренняго мистика Голицына оказалось недостаточно. Устроена была слѣдующая штука. Въ типографіи Греча и Края печаталась мистическая книга пастора. Госнера объ евангеліи отъ Матвѣя. Въ этой книгѣ ретрограды нашли много возмутительнаго; посредствомъ обмана завладѣли корректурными листами книги, успѣли убѣдить кого слѣдуетъ въ зловредности какъ этой невинной книжонки, такъ и министерства, дозволяющаго подобныя изданія. Магницкій, Фотій, Аракчеевъ, Орлова Чесменская, настояли, чтобы митрополитъ Серафимъ лично представилъ госнеровскую книгу государю и убѣдилъ-бы его въ крайней неблагонамѣренности голицынскаго министерства. Митрополитъ долго не соглашался; "три раза садился въ карету чтобы ѣхать во дворецъ, и три раза выходилъ изъ нея, оставляя свое намѣреніе. Наконецъ, до кареты проводили его Павловъ, Фотій и Орлова и своими руками усадили его въ нее; Павловъ захлопнулъ дверцы кареты, сказалъ кучеру, чтобъ онъ, не останавливался до Зимняго дворца и крикнулъ -- "поишь"! Прибавляютъ, что Магницкій ѣхалъ на дрожкахъ вслѣдъ за каретою, и когда замѣчалъ, что кучеръ, по приказанію изъ кареты, заворачиваетъ въ сторону, приказывалъ отъ себя ѣхать прямо ко дворцу". Митрополитъ, явившись къ императору, "снялъ съ головы своей бѣлый клобукъ, положилъ его къ ногамъ императора и сказалъ: "не приму его, доколѣ не услышу изъ устъ в. в. царскаго слова, что министерство духовныхъ дѣлъ уничтожится и св. синоду возвратятся прежнія права его, что министромъ народнаго просвѣщенія поставленъ будетъ другой, а вредныя книги истребятся". Убѣдивъ императора въ зловредности госнеровской книги, Серафимъ вполнѣ достигъ своей цѣли. Поднявъ и подавая ему клобукъ, государь сказалъ: примите вашъ клобукъ, который вы достойно носите; а ваши святыя и патріотическія представленія будутъ исполнены". Госнеръ высланъ за-границу, книга его конфискована и сожжена въ александро-невской лаврѣ, а цензоръ, переводчикъ и содержатель типографіи преданы суду (Р. Арх. 1868 г., стр. 1368, 1387, 1390, 1405).
   Въ маѣ 1824 г. Голицынъ смѣненъ, и министромъ сдѣлался адмиралъ Шишковъ, который тотчасъ принялъ всѣ мѣры "къ тихому * скорому (sic!) потушенію того зла, которое хотя и не носитъ у насъ имени карбонарства, но есть точно оное" (Записки Шишкова, изд. Общ. Исторіи, I и др.). Для учебныхъ заведеній настали худшія времена, а цензура усердствовала такъ, что даже самъ Шишковъ подчасъ оставался недоволенъ ея усердіемъ. Около того-же времени удалились со сцены всѣ дѣятели, напоминавшіе собою о первой, либеральной половинѣ эпохи,-- князь Волконскій, Кочубей и др. Аракчеевъ остался безъ соперниковъ; всѣ консервативные элементы общества ликовали, и Фотій на своемъ порченомъ церковнославянскомъ нарѣчіи возвѣщалъ о спасеніи отечества отъ лютаго апокалипсическаго звѣря. Страхъ освобожденія крестьянъ миновался, и крѣпостное право по прежнему осталось одною изъ главныхъ основъ государственнаго быта. Въ то-же время, приводя въ исполненіе идею Павла I и Аракчеева, покрывали окраины государства сѣтью военныхъ поселеній, въ которыхъ жизнь народа регулировалась военною дисциплиною до такой степени, что даже беременные бабы обязаны были являться въ штабъ, чтобы родить, а дѣвушекъ нерѣдко выдавали замужъ за солдатъ по жеребью. Это учрежденіе произвело всеобщій ропотъ и вызвало бунты, но желѣзная рука Аракчеева съумѣла поддержать это желѣзное иго, и многіе видѣли въ военныхъ поселеніяхъ залогъ могущества Россіи (Вигель, V, 61; Ковал. 154; Gervinus, V, 310).
   Порядокъ, благонамѣренность и безопасность государства отъ внѣшнихъ и внутреннихъ враговъ были, по мнѣнію ретроградовъ, водворены, но подъ наружнымъ покровомъ. ихъ совершались ужасныя вещи, о которыхъ частію зналъ, частію не зналъ императоръ. Крѣпостное право свирѣпствовало по прежнему, и по заявленію самого Александра, помѣщичьи крестьяне были раззоряемы до такой степени, что не имѣли никакой собственности. Торговля людьми безъ земли шла своимъ чередомъ, несмотря на запрещеніе государя, который воображалъ, что ея нѣтъ... Между тѣмъ, пишетъ Тургеневъ, "противъ оконъ императора, въ петербургской гражданской палатѣ человѣческая плоть продавалась по рѣшеніямъ властей, и это было въ двухъ шагахъ отъ жилища самодержца, который думалъ, что продажа людей по одиночкѣ давно запрещена"!... Безпорядки и злоупотребленія, взяточничество и казнокрадство, жестокости и насилія были всеобщими, и Александръ не находилъ средствъ для ихъ уменьшенія. Онъ говорилъ однажды королю прусскому, что король и онъ самъ "окружены негодяями", что онъ "многихъ прогонялъ, но на ихъ мѣсто являлись такіе-же", что измѣнить этого невозможно. Милорадовичъ доказалъ даже продажность сената, а государь говаривалъ, что у него украли-бы флотъ, если-бы только знали, куда его дѣвать (Р. Славатинскій, 329; Пыпинъ; Богдановичъ, IV,565--586; Gevinus, V, 280). Что дѣлалось въ провинціяхъ, показываетъ извѣстное тринадцатилѣтнее управленіе Сибирью генералъ-губернатора Пестеля и его клеврета Трескина, управленіе, ознаменованное злоупотребленіями, небывалыми даже въ сибирской исторіи. Во внѣшней политикѣ подчиненіе планамъ Меттерниха, ретроградное вліяніе на дѣла Европы и въ особенности противодѣйствіе освобожденію Греціи, вмѣстѣ съ печальнымъ ходомъ внутреннихъ дѣлъ, безпокоили и смущали всѣхъ людей, искренно преданныхъ общественному благу; но офиціальные и офиціозные представители времени думали или говорили, что все обстоитъ благополучно. "Въ то время, писалъ Шишковъ, -- когда мы слышимъ и видимъ, что почти всѣ европейскія державы вокругъ насъ мятутся и волнуются, наше благословенное отечество пребывало всегда и пребудетъ спокойно. Единодушный громъ на возставшаго. врага, далеко простертыя побѣды и внутренняя среди неустройствъ Европы тишина не показываютъ-ли, что оно больше благополучно, больше благоденствуетъ, нежели всѣ другіе народы?... Мы явно видимъ надъ собою благодать Божію. Десница вышняго хранитъ насъ. Чего намъ лучшаго желать?" (Пыпинъ).
   

V.

   Выше мы уже говорили о томъ, какъ въ первую половину царствованія и особенно послѣ войнъ 1812--1815 г.г. либеральныя идеи овладѣли умами образованныхъ людей. Реакціонное движеніе, боровшееся съ этими идеями, хотя значительно стѣснило и ихъ развитіе, и ихъ распространеніе, но было не въ силахъ остановить ни того, ни другого. Въ литературѣ, даже въ періодъ ея стѣсненія, работала честная мысль, хлопотавшая объ общественномъ развитіи. Что не проходило въ печати, распространялось въ рукописи, особенно разныя мелкія стихотворенія, имѣвшія въ то время большое вліяніе. Но литература была поставлена тогда въ такія условія, что гласное печатное обсужденіе вопросовъ волновавшихъ умы было невозможно въ требуемой степени, и эти вопросы разрѣшались помимо литературы, въ тѣхъ прогрессивныхъ кружкахъ, которые начали повсюду возникать послѣ 1815 г. Кружки эти съ перваго-же раза приняли практическое направленіе; ихъ члены заботились о грамотности, о смягченіи военной дисциплины, объ улучшеніи солдатскаго быта, о заведеніи ланкастерскихъ школъ; нѣкоторые освобождали своихъ крестьянъ, другіе поступали въ гражданскую службу съ цѣлью служить примѣромъ безкорыстія и справедливости. въ направленіе этихъ кружковъ имѣлъ сильное вліяніе "Союзъ добродѣтели",-- нѣмецкое патріотическое общество, существовавшее съ вѣдома правительствъ. Прогрессисты начали организоваться въ такія-же общества и тоже съ вѣдома, хотя и безъ офиціальнаго утвержденія правительства, которое -- говоритъ Тургеневъ -- "въ это время внушало вообще такъ надо недовѣрія и, повидимому, было даже такъ расположено поощрять спасительныя преобразованія, что основатели общества разсуждали о томъ, не слѣдуетъ-ли имъ просить о содѣйствіи правительства. Только опасеніе, что ихъ намѣренія будутъ истолкованы неправильно, побудило ихъ дѣйствовать безъ помощи и безъ вѣдома императора". Александръ, однакожъ, зналъ обо всемъ, и вплоть до своей смерти не трогалъ обществъ, которыя долго руководились вполнѣ легальными стремленіями и имѣли совершенно мирный характеръ. Первою попыткою дать этимъ кружкамъ какую-нибудь правильную организацію было основаніе "Союза Благоденствія", по образцу нѣмецкаго Tugendbund'а. У либераловъ, входившихъ въ этотъ Союзъ, политическія цѣли стояли на второмъ планѣ, они не желали производить никакихъ коренныхъ перемѣнъ въ государственномъ порядкѣ, и надѣясь, что всѣ реформы будутъ совершены правительствомъ, хотѣли помогать только его либеральнымъ планамъ и содѣйствовать осуществленію либеральныхъ идей, такъ явно покровительствуемыхъ правительствомъ въ первую половину царствованія. Тайныя собранія Союза далеко не были тайными и въ нихъ нерѣдко участвовали люди совершенно противоположнаго образа мыслей. "Было-бы большой ошибкой предполагать, что въ этихъ тайныхъ собраніяхъ занимались только заговорами: здѣсь вовсе ими не занимались. Если-бы какіе-нибудь изъ членовъ и имѣли такое намѣреніе, они скоро увидѣли-бы, что здѣсь никакой заговоръ невозможенъ. Начинали обыкновенно тѣмъ, что жаловались на безсиліе общества предпринять что-нибудь серьезное. Потомъ разговоръ переходилъ на политику вообще, на положеніе Россіи, на неустройства ее отягощавшія, на злоупотребленія, которыя ее истощали, наконецъ, на ея будущее". (Тургеневъ у Пыпина). По словамъ извѣстнаго офиціальнаго "Донесенія" по дѣлу декабристовъ, уставъ Союза Благоденствія заключался въ слѣдующихъ правилахъ: "Авторы устава объявляли именемъ основателей Союза, что цѣль ихъ есть одно благо отечества, что эта цѣль не можетъ быть противна желаніямъ правительства, которое, несмотря на свое могущественное вліяніе, имѣетъ нужду въ содѣйствіи частныхъ людей; что учреждаемое общество хочетъ быть ревностнымъ пособникомъ въ добрѣ, и не скрывая своихъ намѣреній отъ гражданъ благомыслящихъ, будетъ трудиться въ тайнѣ только для избѣжанія нареканій злобы и ненависти. Члены общества дѣлились на четыре разряда или отрасли. Въ первой отрасли предметомъ дѣятельности было человѣколюбіе; она должна была имѣть надзоръ за всѣми благотворительными заведеніями, увѣдомляя начальство ихъ и самое правительство о злоупотребленіяхъ и безпорядкахъ, какіе могли въ нихъ оказываться, а также о средствахъ ихъ исправленія и усовершенствованія. Во второй умственное и нравственное образованіе, для котораго должно было дѣйствовать распространеніемъ познаній, заведеніемъ училищъ, особенно ланкастерскихъ и вообще содѣйствіемъ въ воспитаніи юношества, а также дѣйствовать примѣрами доброй нравственности, разговорами и сочиненіями. Члены этой отрасли должны были наблюдать за школами, питать въ юношествѣ любовь ко всему отечественному, препятствуя по возможности воспитанію за-границей и всякому иностранному вліянію. Въ третьей отрасли обращалось вниманіе на дѣйствія судовъ: члены общества обязывались не уклоняться отъ должностей по судебной части и по выборамъ дворянства, исправлять ихъ съ усердіемъ и точностью, сверхъ того наблюдать за теченіемъ дѣлъ этого рода, ободряя чиновниковъ безкорыстныхъ и прямодушныхъ, даже помогая имъ деньгами, удерживая слабыхъ, вразумляя незнающихъ, обличая безсовѣстныхъ и доводя ихъ поступки до свѣденія правительства. Наконецъ, члены четвертой отрасли должны были заниматься предметами, относящимися къ политической экономіи: стараться изыскивать, опредѣлять непреложныя правила общественнаго богатства, способствовать распространенію всякаго рода промышленности, утверждать общій кредитъ и, противиться монополіямъ". Къ Союзу и образовавшимся изъ него впослѣдствіи обществамъ принадлежало большинство образованныхъ людей. "Члены тайнаго общества, говоритъ одинъ современникъ, -- ничѣмъ не отличались отъ другихъ; въ это время свободное выраженіе мыслей было принадлежностью нетолько всякаго порядочнаго человѣка, но и всякаго, кто хотѣлъ казаться порядочнымъ человѣкомъ". "Большинство либеральныхъ умовъ было такъ велико, что его рѣшенія считались мнѣніемъ общимъ", пишетъ Гречъ (Папинъ; Зап. Якушкина 70; Зап. Греча въ "Русск. Вѣстн.". 1868 г.). По словамъ самого "Донесенія", послѣ 14 декабря привлечено къ отвѣтственности только наиболѣе виновное меньшинство лицъ, причастныхъ къ дѣлу, и "если-бы сослать всѣхъ, которые желали перемѣнъ и предавались всякимъ предположеніямъ и мечтаніямъ", говоритъ Гречъ, "то не нашлось-бы мѣста въ Сибири". Къ обществу такъ или иначе принадлежали всѣ образованные люди и въ числѣ ихъ мы видимъ множество людей, замѣчательныхъ умомъ, талантами и честностью. Даже Гречъ, писавшій свои записки съ единственностью цѣлью втоптать въ грязь и опозорить память етихъ людей, даже Гречъ такъ отзывается о нихъ: "пламенные молодые люди возымѣли ревностное желаніе доставить торжество либеральнымъ идеямъ, подъ которыми они разумѣли владычество законовъ, водвореніе правды, безкорыстіе и честность и въ судахъ и въ управленіи, искорененіе вѣковыхъ злоупотребленій, подтачивающихъ древо русскаго величія и благоденствія народнаго. Составилось общество, основанное, казалось, на самыхъ чистыхъ и благородныхъ началахъ, имѣвшихъ цѣлью: распространеніе просвѣщенія, поддержаніе правосудія, поощреніе промышленности и усиленіе народнаго богатства" (Р. Вѣстн. 1868, VI, 372). Въ другомъ мѣстѣ ругая эту "сволочь", эту "шайку безтолковыхъ" людей, Гречъ желаетъ уколоть ихъ тѣмъ, что "возставали противъ злоупотребленій и притѣсненій именно тѣ, которые менѣе всѣхъ отъ нихъ терпѣли"....
   "Союзъ Благоденствія" оказался вскорѣ недостигающимъ своихъ цѣлей и закрылся самъ собою въ 1821 году; но большинство входившихъ въ него членовъ не оставило своихъ плановъ, только въ ихъ дѣятельности произошелъ переломъ. Безотрадная дѣйствительность разочаровала ихъ; ихъ идеалистическія мечтанія и наивныя надежды были разбиты;-они болѣе и болѣе обособлялись отъ массы общества въ своихъ кружкахъ. "Имъ, говоритъ г. Пыпинъ,-- оставалось или потерять всякую надежду на совершеніе своихъ идеаловъ, помириться съ жизнью въ индиферентизмѣ, или, напротивъ, еще болѣе утвердиться въ своей точкѣ зрѣнія и перейти отъ идеалистическихъ мечтаній къ болѣе практическому пониманію вещей и къ большему раздраженію. Это послѣднее было естественно потому, что, въ довершеніе трудности положенія, эти либеральные порывы не имѣли въ практической жизни никакого исхода, въ которомъ эти созрѣвающія силы нашли-бы себѣ какую-нибудь нормальную дѣятельность и примѣненіе и гдѣ могла-бы смягчиться рѣзкость этихъ порывовъ; невозможность дѣйствовать открыто въ пользу своихъ идей, за отсутствіемъ открытой общественной жизни, невозможность даже высказаться, за отсутствіемъ сколько-нибудь свободной печати, съ самаго начала сгнетали этихъ людей въ общество, и въ этой средѣ одинаково возбужденной, одинаково разочарованной жизнію, общая сумма опыта и недовольства производила новую степень разлада съ дѣйствительностью и раздраженія". Запрещеніе масонскихъ ложъ и тайныхъ обществъ высочайшимъ указомъ 1822 года еще болѣе усилило изолированность этихъ обществъ, для преслѣдованія которыхъ, однакожъ, не предпринималось никакихъ мѣръ, и архистратиги легальной безопасности, въ родѣ Шишкова, какъ будто даже игнорировали эти кружки, ожесточенно преслѣдуя въ то-же время разныя вздорныя секты, библейскія общества и людей, вовсе безопасныхъ для того дѣла, которому служили эти стражи стараго порядка. Необходимо замѣтить, что и въ этомъ новомъ фазисѣ своего развитія, общества, о которыхъ идетъ рѣчь, хотя и получили болѣе тревожный и раздражительный характеръ, чѣмъ прежде, но крутыя мѣры все-таки не входили въ ихъ планы, а злоба и раздраженіе выражались только на словахъ и служили проявленіями взволнованнаго чувства въ частныхъ бесѣдахъ, безъ всякой мысли систематически прилагать ихъ къ дѣлу. Стремленія обществъ также не шли черезчуръ далеко и были только повтореніемъ реформаторскихъ желаній самого государя, Строганова, Сперанскаго, желаній и принциповъ всего образованнаго меньшинства. Въ ихъ программу входили: освобожденіе крестьянъ, новое уложеніе, реформа судопроизводства, преобразованіе арміи, уничтоженіе военныхъ поселеній, свобода торговли и промышленности и т. д. Даже по словамъ слѣдственнаго "Донесенія", члены общества и въ это время готовы были, въ случаѣ совершенія государемъ такъ долго занимавшихъ его реформъ, быть "его вѣрными приверженниками и оберегателями". Подобно Новосильцеву и Сперанскому, нѣкоторые изъ членовъ обществъ составляли проекты основныхъ государственныхъ реформъ, проекты, не имѣвшіе вовсе того значенія, какое имъ до сихъ поръ приписывали. Это были только "опыты въ политическихъ наукахъ" и professions de foi ихъ авторовъ; нѣкоторые изъ этихъ проектовъ, напр., пестелевскій, не имѣли ничего общаго съ практическими планами ихъ составителей и самое большее -- служили только программами будущихъ партій. Монархическая форма правленія съ развитіемъ общаго и мѣстнаго самоуправленія, единство государства, цензъ для избирателей и избираемыхъ -- вотъ главныя основы этихъ проектовъ (Русскій Архивъ 1870, 1639--1640; Пыпинъ). "Кругъ ихъ идей, говорить г. Пыпинъ, -- былъ почти тотъ-же, который нѣкогда заявленъ былъ самимъ Александромъ и его совѣтниками, но теперь онъ значительно расширился... Тѣ политическія идеи, которыя въ первое время понимались очень неясно и, такъ сказать, книжно, теперь стали представляться гораздо отчетливѣе... Вмѣстѣ съ тѣмъ, онѣ перестали быть, какъ прежде, исключительнымъ достояніемъ очень немногихъ людей и перешли въ цѣлый обширный слой образованнаго общества; то, о чемъ говорилось прежде въ "тріумвиратѣ", въ ближайшемъ кругу друзей императора, стало привычной темой разговоровъ въ большомъ обществѣ". И все дѣло ограничивалось преимущественно словами да идеями; систематическаго, общаго плана у этихъ людей выработано еще не было, и финалъ ихъ исторіи придалъ имъ окраску, какой въ сущности они не имѣли и какой они, при другихъ обстоятельствахъ, никогда не получили-бы. Смерть Александра была неожиданнымъ ударомъ, произведшимъ переполохъ во всѣхъ сферахъ и въ частности въ обществахъ, о которыхъ идетъ рѣчь. "Событія застали ихъ врасплохъ, производили на нихъ такое различное впечатлѣніе, что они въ самую послѣднюю минуту колебались и не соглашались въ мнѣніяхъ. Соглашались они только въ одномъ, что въ будущемъ одинаково не видѣли никакой надежды на осуществленіе своихъ идей, и страсть, съ которой большинство ихъ было предано этимъ идеямъ, достигла высшей степени возбужденія. У нихъ не было плана, которому они моглибы послѣдовать; было поздно составлять его и собирать силы... Они принимали послѣднія рѣшенія въ пылу страсти, и отчаяніе увлекло ихъ къ дѣйствіямъ, которыя стали ихъ окончательною гибелью" (Пыпинъ).
   Такъ кончилась эпоха, въ которой отъ начала до конца все дышетъ трагизмомъ. Жизнь каждаго изъ сейчасъ помянутыхъ людей -- трагедія. Не ту ли же трагедію видимъ мы въ жизни Радищева, Сперанскаго и другихъ замѣчательныхъ дѣятелей того времени, особенно въ жизни самого Александра, этого симпатичнѣйшаго изъ государей XIX вѣка. Исполненный гуманныхъ намѣреній, преданный возвышеннымъ идеаламъ, мечтавшій облагодѣтельствовать свой народъ, онъ умираетъ съ разбитымъ сердцемъ, разочарованный во всемъ окружающемъ, съ горькимъ сознаніемъ, что не былъ тѣмъ, чѣмъ хотѣлъ быть, и въ предсмертныя минуты получаетъ послѣдній, жестоко поразившій его ударъ,-- извѣстіе о неимовѣрныхъ жестокостяхъ "безъ лести преданнаго" Аракчеева. Вслѣдъ за государемъ, стоявшимъ сначала во главѣ прогрессивнаго движенія, удаляется изъ общественной жизни или совершенно стушевывается въ ней цѣлое поколѣніе, воспитанное тѣми-же идеями, которыми былъ проникнутъ и государь, служившее тому-же дѣлу, которое и онъ считалъ цѣлью своей жизни,-- дѣлу общественнаго развитія. Борьба принциповъ кончилась полною побѣдою консервативной стороны, сильной своимъ подавляющимъ большинствомъ, которое отвлекло Александра отъ его реформаторскихъ намѣреній и, овладѣвъ ходомъ дѣлъ, такъ стѣснило свободное и открытое развитіе народившейся прогрессивной силы, что послѣдняя, будучи дѣйствительною силою и находясь поэтому въ невозможности остановиться въ своемъ движеніи, пошла по пути нежелательному не только для ея противниковъ, но даже и для ея сторонниковъ. Представители этой силы были увлечены потокомъ обстоятельствъ къ дѣлу, о которомъ многіе изъ нихъ даже и не думали въ то время, когда, полные идеалистическихъ надеждъ и упованій на реформы, они вступали на поприще общественной дѣятельности, беззавѣтно посвящая ей всю свою жизнь. Развязка, созданная системою ретроградовъ, охранявшихъ крѣпостное право и другія подобныя институціи, дала охранителямъ сильное, хотя и фальшивое доказательство справедливости тѣхъ тревогъ и опасеній, на основаніи которыхъ получили возможность дѣйствовать Шишковы, Магницкіе, Растоптаны, Аракчеевы. Еслибы всѣ подобные стражи стараго порядка удерживались въ почтительномъ отдаленіи, какъ это было въ началѣ царствованія, еслибы прогрессивной мысли дана была возможность свободнаго развитія, если-бы государь и его друзья-реформаторы могли осуществить свои задушевныя идеи, то общественное развитіе пошло-бы здравымъ, легальнымъ и совершенно мирнымъ путемъ, и всѣ молодыя силы, потраченныя даромъ, пошли-бы на практическую дѣятельность. Неестественность соціальныхъ условій повела къ совершенно другимъ результатамъ, и въ исторіи общественнаго развитія насталъ тридцатилѣтній перерывъ, по окончаніи котораго, впрочемъ, идеи двадцатыхъ годовъ -- о свободѣ крестьянъ, о гласномъ судѣ и т. д.-- воскресли съ новою силою и немедленно начали переходить въ житейскую практику. Ихъ осуществленіе было только отсрочено, несмотря на всѣ усилія вовсе искоренить ихъ. О послѣднемъ могли мечтать только люди, вовсе незнакомые съ исторіей и съ условіями общественнаго развитія, люди въ родѣ добродушнаго чудака Шишкова, который не шутя видѣлъ революціонное чудище въ библейскихъ обществахъ и въ нелѣпыхъ доктринахъ разныхъ мистиковъ. Но шишковскою искренностью отличались не многіе и масса людей, дѣйствовавшихъ въ одномъ направленіи съ адмираломъ, била тревогу только для того, чтобы распространить панику и, воспользовавшись ею, помѣшать реформамъ, отстоять крѣпостное право, сохранить откупа и т. д. О будущемъ, о возможности или невозможности увѣковѣченія этихъ порядковъ масса вовсе не думала да и не умѣла думать; она старалась только о себѣ, и, стѣснивъ естественныя отправленія общественнаго организма, подвергла его жестокому лихорадочному кризису, за которымъ слѣдовалъ долголѣтній, тяжелый и мучительный сонъ. Но все-таки, дѣти и внуки лишились того, что успѣли отстоять ихъ отцы и дѣды. Идеи, которыя подвергались тогда всевозможнымъ гоненіямъ, до того развились и усилились, что получили офиціальную санкцію. Александровская эпоха и создавшее ее поколѣніе все-таки сдѣлали свое дѣло, открывъ собою новый періодъ общественнаго развитія, которое совершается на нашихъ главахъ и будетъ продолжаться впредь, какъ-бы ни противодѣйствовали ему разные Магницкіе и Каразины нашего времени...

С. Шашковъ.

"Дѣло", No 7, 1871

   http://az.lib.ru/s/shashkow_s_s/text_1871_07_dvizhenie_oldorfo.shtml


Отправить сообщение по электронной почте

Комментарии

Отправить комментарий